Книга - Принц и Ницше, или Всегда говори «никогда»

a
A

Принц и Ницше, или Всегда говори «никогда»
Дмитрий Рокин


RED. Fiction
Книга соткана из историй, рассказанных мне самыми разными людьми в самые разные времена. Истории эти, и житейские, и мистические, объединены в единую – молодую, городскую, полную тайн и их разгадок. Приятного чтения!

В книге содержится нецензурная лексика.





Дмитрий Рокин

Принц и Ницше, или Всегда говори «никогда»



Художественное оформление: Редакция Eksmo Digital (RED)

В коллаже обложке использованы фотографии: © megatronservizi / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru


* * *




1


Дрожа от холода, молодой седой снег шел по пятам. Шел по одиноким улицам вечно голодного города. Зима, синоним отчаяния, ступала чуть позади. Будний день нависал привычной бетонной плитой. Вова остановился у серого здания с припорешенной крышей – кровля его с необитыми сосульками, сталактитно свисающими и выцеливающими людей, упиралась в небесно-серые острова, распадающиеся на крупицы снежинок. Он хотел было войти, как делаешь то, чего делать не хочешь, – выключи мысли, вдохни и сделай. Но остановился. Достал мятую пачку сигарет и бунтарски закурил под знаком «Курить запрещено». Перебирая в кармане спутавшиеся провода наушников, он вслушался в механическое сердце города – центр, сквозящий пасмурным, холодостойким модерном, размеренно дышал, дымил выхлопными трубами, царапал морозом легкие, скользил подошвами впопыхах, наполнялся бесформенными звуками, сутулился, сдавленный ртутным столбом и как-то вразнобой вытряхнутым с неба снегом со всеми его причудливыми, философскими кружевами.

Вова поймал снежинку на ладонь. Обездвижил ее мимолетную красоту. Неповторимую красоту: шестиконечье ее – чистая готика. Снежинки не повторяются, как не повторяются и человеческие судьбы. Все разные. И все одинаковые. Разница видна, только если всмотреться. Но кто всматривается? Жизнь слишком коротка, чтобы понять себя, не то что другого человека. Размотать бы свой клубок хитросплетений, сплетенный на заказ судьбой из нитей предыдущих поколений, куда и ты втиснулся со своими набитыми шишками и претензиями на лучшую жизнь. Или хотя бы размотать клубок наушников в кармане. Это проще – есть правый, есть левый, а музыка посередине.

Снежинка растаяла – от человеческого тепла острота ее притупилась, и вместо изящно-тернистой формы на исписанной линиями ладони осталась лишь округлая, толстая, прозрачно-скучная капля.

Вова огляделся: на дорогах – медленно толкающаяся в пробке процессия автомобилей, в зданиях – запертые в офисах и томящиеся перед мониторами работники, на тротуарах – вереницы озябших прохожих, спешащих в метрополитен, чтобы набить вагоны под землей, все вместе они – город, сосуд жизни, полный под завязку человеческих судеб, живущий в этом глобальном похолодании душ так же, как и каждый отдельно взятый человек – не веря в сирень, с честной тоской вспоминая сыто-пьяные праздничные новогодние выходные и проклиная холеную красоту зимы, которая всегда сама по себе.

Вова поднял голову вверх – снова неприветливое серое здание, хищно скалясь, смотрело на него, заманивая внутрь и гипнотизируя прутьями решеток, в них втискивали здесь разорванные в клочья человеческие судьбы. Утрамбовывали, втаптывали и отправляли полученный куб на следующую станцию, после которой от судьбы человека оставалось в разы меньше. Сточенный квадратик, огрызок. И на конечной станции этот жалкий кубик Рубика, который во властных руках крутил уже кто-то другой, вновь втискивали между решеток, с той лишь разницей, что прутья становились шире и тяжелее. Морознее и собачистее. И личность менялась до неузнаваемости взаперти, и ее больше не собрать обратно, не собрать воедино. Не собрать такой, какой она была до.

«Почему они пришли зимой? – подумалось Вове, погрязшему в табачном дыме. – Они всегда приходили летом. И вчера опять пришли по прописке. Как будто не знают. В шесть утра пришли. Раньше хотя бы в восемь начинались звонки: «Почему живешь не по прописке? Почему не уведомил?» А кого и как уведомлять? Любят тепленьким человека забрать. Так проще сбить с толку. Ты еще толком не проснулся, а уже сидишь в кресле и отвечаешь на вопросы. Ответишь правильно – победишь в викторине и выйдешь. Ответишь неверно – сядешь, но уже не в кресло напротив каверзного лица ведущего, а на нары».

Ко входу в серое здание барской походкой ступал статный человек в годах, его сопровождала хмурая троица сбитых, излишне закрытых лиц. Важный человек бросил короткий взгляд на Вову и, поймав взгляд ответный, скомандовал:

– Ждите здесь.

Хмурые, молча переглянувшись исподлобья, повиновались.

– Здравствуй, Владимир, дай-ка мне сигарету, – подойдя, забасил с выразительной хрипотцой важный человек, надвинув густые брови на хитрые глаза.

Вова помнил этот голос, который в досужем разговоре мог с легкостью обрасти высоким столичным интеллигентным слогом, а в серьезном споре мог опуститься на самое дно уличного приблатненного красноречия.

– Здрасьте, – Вова приветливо протянул белую сигарету.

Важный человек принял ее огромными пальцами, окаймленными золотыми перстнями и интересными татуировками под.

– Сюда? – важный кивнул взглядом на серое здание, жадно, по-паучьи рассматривающее их обоих множественными глазами-окнами.

– Ну, – буркнул Вова, кутаясь в парку и табачный дым.

Случайная уличная встреча обычно тяготила будничной церемонной ритуальностью – приветствие, справиться о делах, о работе, о погоде. Но эта встреча выбивалась из колеи, делая своей неожиданностью вкрадчивый намек.

– Знаешь, как вести себя с ними? – важный решительно одернул широкий черный ворот норкового меха дубленки.

– Да я бывалый, не первый раз уже здесь.

Важный хитро ухмыльнулся, явно пытаясь надышаться, – жадно вдыхал морозный, трескучий воздух, смешанный с туманным сигаретным смогом и сиплым кашлем выхлопных труб. Провел увесистой ладонью по виску с проседью – растопил скопившийся хрупкий снег в волосах, – как будто в последний раз прикоснулся к свободе, прикоснулся к природе, к ее банальным вещам, которых иногда так не хватает в четырех стенах.

– Ладно, – важный бросил сигарету, широкими полотнами легких сделав из нее окурок в три затяжки, под подошву лаковой туфли. – Будет нужна помощь – найди ресторан «Золотая подкова». Там спроси меня. Скажешь, что от Артура. Там поймут.

– Хорошо. Надеюсь, сам справлюсь.

Важный, поправив шелковый шарф, кивнул и удалился к хмурым. «Любая случайность – череда закономерностей», – сама собой сложилась формула в голове Вовы, провожающему взглядом плохо знакомого, но крайне понятного человека, щелкающего язычками подошв прямиком в паучью пасть здания. Не бывает случайных встреч. Случайных людей. Случайных разговоров. Все имеет смысл. Но чтобы он открылся, нужен в первую очередь метод и в очередь вторую – время. Может быть, еще пространство. Большое видно издалека. Но смысл всегда становится виден пытливому глазу даже в тонком просвете ткани времени и пространства. Если знаешь метод.

Вова уверенно шагнул в паучью пасть, коротко взглянув, как бы на прощание, на забрезжившее лучисто-колючее солнце, подтянувшееся на янтарной кайме кучных туч. Хваткие челюсти дверей сомкнулись за спиной. Паспорт в окошко. Пропуск. Щелкнул прирученным электричеством замок. Ток пробежал через электромагнит и мозг. Синапсы. Нейронные связи. Память. Хищная, прикормленная стая воспоминаний. Который раз уже ноги несли тело по этим ступеням вверх, а надежду вниз. Ступени вели в западню, в ловушку, куда-то в лабиринты коридоров и кабинетов. Туда, где твою жизнь расписывают за тебя на бумаге, перепечатывают за тебя на принтере, перекладывают страницы твоей книги в чуждом тебе порядке. И получается уже не твоя жизнь, а чья-то чужая.

В тот самый первый раз сердце колотилось в неистовстве. Подростковое робкое сердце. Сейчас сердце остыло. Оно не умывается кровью. Оно курит. Ему плевать. «Ебись оно все конем», – говорит сердце на каждый вопрос мозга: «А что, ты думаешь, будет дальше?»

Предпоследний пролет лестницы окутал сумрак – перегорела лампа. Вова остановился. Память копнула глубже. Докопала сквозь наслоения льдов воспоминаний до того далекого дня. До тех темных ступеней подъезда и такой же предательски перегоревшей лампочки на лестничной клетке. А потом громом прогремел выстрел, вспыхнув зарницей, и резкие пороховые газы ударили апперкотом в нос. Гильза звонко цокнула металлом, поскакала, бешеная, вниз, вращаясь раскаленным волчком. Опустевшая, осиротевшая, гильза отпустила пулю, исполнив свое предназначение.

Вова потряс головой, развеяв навязчивый туман воспоминаний по крупице. Зарыл картинки еще глубже, чем раньше. За самое дно омута памяти. Сейчас ворошить прошлое неуместно. (А когда уместно?)

Вова поднялся на нужный этаж и коротко три раза постучал в приоткрытую ждущую дверь.

Затхлый кабинет. Решетки на окнах – взгляд изнутри. Пачки дел на старом столе с потрескавшейся лаковой поверхностью аккуратными ровными стопками. Хромая пастель детского рисунка прикноплена к стене. Пачка дешевого гранатового сока. Колючий дождик на горизонталях кряжистого шкафа как символ отгремевшего не так давно Нового года. Угрюмое табельное в расстегнутой кобуре на сутулой вешалке – намордник для лающего свинцом черного рыла. Точилка для карандаша, требующая пальцев. Дешевый одеколон, частично прибивший запах пота. Пепельница полная окурков, скуренных до фильтра, полная седого нервного пепла.

– И снова вы, Инч Владимир Михайлович? – краснощекий, круглолицый следователь тридцати пяти лет, читая титульную страницу папки бумаг, сосредоточенно сморщил невысокий лоб, возвысившись в центре кабинета выглаженными швами, блистая справедливостью Фемиды, излился бронзовым горделивым памятником самому себе.

Следователь перевел обвиняющий взгляд на Вову, в его усталые, но в то же время хамоватые глаза, недобро смотрящие исподлобья, на белое, бледноватое лицо, на черные волосы, слегка оттопырившиеся под шапкой. «Дерзкий торчок, по ходу», – усмехался внутренний голос следователя, а глаза быстро прокатились презрением по одежде Вовы: старый бежевый свитер с высоким воротом, дешевая, с меховым капюшоном темно-зеленая парка (которую сам Вова называл триумфальной), шапка сдвинута на затылок, руки в карманах.

– Ну, – коротко бросил Вова, оглядевшись более пристально и вдумчиво, сделав ряд наблюдений и расставив галочки.

Кабинет преисполнен скучным самолюбием без изюминки: доблестные грамоты на стенах, кубок за стеклом шкафа, деловито упирающий руки в боки и выкативший позолоченное пузо; темно-синяя кружка с надписью BIG BOSS, источающая густой пар растворимого терпкого кофе, портрет президента в позолоченной рамке; элитные сорта контрафактного алкоголя, подмигивающие из-за нарочито открытой дверцы маленького шкафчика – «Накатим?» Из быта сквозила все прижимавшая к ногтю посредственность, полное отсутствие индивидуальности, требуя от вещей серо-строгого подчинения и рутинной исполнительности.

– Вещи на вешалку вешайте, присаживайтесь, – сухо, точно с похмелья, процедил следователь, плохо выговорив букву «р», но было заметно, что он работал над этим.

– Страшная тавтология. Но я слушаю.

Вова сел, уже в деталях зная, какой разговор предстоит. И этот разговор не страшил его, не сужал мир до размеров кабинета и не втискивал его в тюремную камеру, как было тогда, в самый первый раз, много лет назад. Сейчас мир манил далекими синими гирляндами в окнах дома напротив, капающие огоньки которых сквозь квадраты решеток создавали ощущение четкой полярности мира: сейчас ты здесь, а можешь быть там, в условном «дома». Но будешь ли? Вопрос.

– Моя фамилия Мальцев, Антон Семенович, – важно усевшись, начал размеренным тоном страж правопорядка, – следователь уголовного розыска по городу Екатеринбургу.

– Так. А почему мы видимся зимой? Вы же всегда приходили летом, в начале августа. И куда предыдущих следаков дели? – озадачился Вова. – Или у вас под каждое новое левое дело нового правого сотрудника подгоняют?

– Я провожу доследственную проверку по факту ДТП, в котором вы были потерпевшей стороной, – с интонацией читал с листа Мальцев, подчеркнуто проигнорировав вопрос.

И чтобы сбить с толку еще «тепленького» Вову, резко изменившимся в сторону высоты, громкости и грубости тоном следователь без прелюдий выпалил:

– Вот только я тебе наперед скажу, что это фуфло и 159-я статья. И ты сядешь.

Слова следователя не поспевали за дыханием – обвинять, обвинять, обвинять! Спесивым движением он швырнул папку Вове в открытом виде – он искоса взглянул: его разбитая, сгоревшая дотла машина была детально сфотографирована буквально с метра, а внедорожник, который отправил ее к праотцам, – метров с десяти, в явном расфокусе. Но даже в таком виде выглядел совершенно неповрежденным. (К слову, крузак и так не сильно пострадал при аварии, так как чистопородный японец.)

– О как, – с насмешливым энтузиазмом Вова повел бровью. – Вот это уже интереснее.

– Как миленький заедешь на тюрьму, – следователь скрестил перпендикулярно обгрызанные пальцы крупных рук, изобразив решетку. – Попытка мошенничества в особо крупном. Дело, считай, уже возбуждено. Пиши, как все было на самом деле, а не эту херню, что ты дэпсам накалякал.

– Что писать? – озадачился серьезный Вова.

– Как организовал автоподставу, – заносчиво выпалил Мальцев.

– Как организовывают автоподставы? – не менее заносчиво ответил Вова.

– Умный до хера? Ну, давай. Давай. Красавчик. Потом вспоминать будешь, как дурочку мне тут включал.

Плохо скрытые надменные интонации зазвучали минором с металлическим отзвуком тюремных решеток.

– Буду. А вы расскажите, как все было на самом деле.

Вова, задрав подбородок, хамовато положил пачку сигарет перед собой на стол Мальцева и дерзновенно скрестил руки на груди. Следователь сопровождал каждое его движение разгневанным взором, пропитанным лютым презрением: каждый, кто сидит напротив, – виновен. Без сносок, скобок и прочих кривотолков. Раз сел в это кресло – должен пересесть на нары.

– Было так. Оставил ты свою задроту на трассе. Ее по ночи дальнобой снес. И поехал себе дальше. О! Заводи, заводи! – Мальцев внезапно переключился на зашедшую парочку.

Вова обернулся.

– Куда его, Семеныч? – спросил молодой, расправленный, плечистый коллега с резкими чертами лица, зло осмотрев Вову.

Молодой, стиснутый строгой черной курткой, держал под руки мальца лет восемнадцати самой криминальной наружности, закованного в наручники.

– Здесь сажай.

Мальцев встал и оперативно расчистил стул по правую руку от Вовы от загромождения дел. Малец сел, ехидно улыбаясь дощатому полу.

– А это че за тело? – молодой следак свысока кивнул на Вову.

– Это местная достопримечательность, все никак не хочет присесть. То самый Инч. В этот раз с понтом терпила – замутил подставу, и теперь – я не я, корова не моя, блядь, – визгливо усмехнулся Мальцев.

– Я думал, будет нечто более солидное, чем подобная задрота. Да че ты паришься с ним? Давай, как обычно, к батарее наручниками и пиздюлей? – предложил молодой, точно Вовы не было в кабинете.

Вова никак не отреагировал на гневную низкосортную тираду. Он рассматривал город в квадратах решеток окна. Складывал пазл свободы в цельную картину, на полотне которой иней дробно истязал стекла, рисуя точеные точечные узоры, а вдалеке присыпал дороги и тротуары, пленил обнаженные деревья, обездвижил многоэтажки, расставленные пунктиром.

– Ну, пошли, перекурим, а там я в пункт раздачи пиздюлей забегу, как раз что-нибудь прихвачу.

Мальцев нервным движением сорвал пиджак со скрипящего пафосом огромного кресла и вышел вслед за молодым.

– Волчары опущенные, по пасти им надавать надо, – тихо гремел браслетами малолетка-преступник.

– Да черти они немытые, – ответил Вова. – А ты здесь какими судьбами?

– Да как, Вов. Я с кентом отжал айфон у чепушилы одного на районе. За малым спихнуть не успел, приняли гондоны эти прям у барыги, прикинь.

– Бывает. А че, барыга твой с ними на теме, что ли?

Вова открыл пачку сигарет, достал парочку самых стройных и протянул малолетке.

– Да хз. По ходу, да. Ссученный, блядь.

Малолетка с нескрываемым удовольствием сигареты принял.

– В отказ поздняк уже идти? – сочувственно спросил Вова, уже зная ответ.

– Поздняк. Они кенту моему начесали, типа, напиши, что этот кент твой, то есть я, глава вашей ОПГ, а ты сам не при делах. Тебе условка, кенту – пятера. Или, кричат, с кентом на двоих мазу тянуть будешь?

– И че, он повелся?

Вова искренне удивился глупости подельника малолетки, не знающему азов.

– Повелся. И теперь каждому по трехе, – обреченно выдохнул беспризорную тоску малолетка.

– Вот же дебил, – Вова коротко махнул рукой на испорченные статьями юные судьбы. – А вообще, многовато вам шьют.

– Так мы чепушиле немного по голове дали. Ну как немного…

Малолетка-преступник потупил припухшие глаза в пол, озорно улыбаясь.

– Ну что, одумался? – ошарашил вопросом, точно ведром холодной воды за шиворот, внезапно выросший за спиной Мальцев.

Молодой мент резко схватил за руку мальца-преступника и вывел того из кабинета, точно непутевого, нашкодившего сына из кабинета директора школы.

– Так вы же не рассказали до конца, – пожал плечами Вова.

– А. Ну да. Кофейку, может? – включил доброкопа Мальцев.

– Да нет, спасибо, – Вова закинул руки за голову. – Это для сердца вредно, говорят. А в наше время холодных ветров и скользких людей и так не избежать сердечной драмы.

– О как. Смотри, пиздюля уже греются.

Мальцев, щелкнув электрочайник, развалился на стуле. Вова восседал напротив – их снова разделил стол с чистыми листами бумаги, где писать нужно исключительно набело. И исключительно правильные для тебя вещи.

– Это радует, но вернемся к теме.

– Так вот, – следователь насупил угловатые брови и напряг морщинистый лоб пуще прежнего. – Когда ты с утреца пришел и увидел, что сгорела твоя задрота, звякнул кенту, типа впрягись в тему, макли пробьем – ты же при баблишке, на тебя один хер никто не подумает. А я тебе взгрею процентов тридцать от страховки.

– Знаете, ваш сленг звучит фальшиво и притянуто, – скривился Вова. – Вам бы руку набить. Синие терки с малолетками у ночных магазов сгодятся в самый раз. Беспонтовые качели, пепсикольный движ – то, что вам нужно.

– Добазаришься, – сурово взглянул коп, сжав тонкие обветренные губы. – Так вот. Кент впрягся за тебя, подогнал драндулет свой навороченный, поцарапал его по дешке, и лавеха, считай, уже на лопатнике. Да не тут-то было. Вот тут вы и спалились.

– Это в чем же? – не уловил несуществующей нити Вова, изогнув рот в пренебрежительной полуулыбке.

Следователь очень внимательно следил за поведением Вовы – «читал с лица» его мимику, приглядывал за его движениями, считывал дыхание. Но ничто не выдавало тревоги – Вова сидел возмутительно спокойно, выдержанно, почти не менялся в лице, очень редко моргал, сверля Мальцева глазами-углями, а если и делал какое-то движение, то неспешно и лаконично, как будто перед ним скалился опасно рычащий зверь, готовый в любую секунду перегрызть горло.

– Во-первых, вы знакомы. Вы знакомы? – отчеканил следователь.

– Я с этим мажористым гондоном-торчем в одну футбольную секцию ходил в первом и втором классе. Потом он бросил. Знакомы заочно, стало быть, – спокойно рассуждал Вова.

– Так, значит, и ты торчок! – обличительный возглас сотряс стекла в уродливых шкафах. – Намедни заедем к тебе на хату, маски-шоу устроим. Как думаешь, много запрещенного найдем?

Мальцев, покручиваясь, еще сильнее развалился на стуле и закинул руки за голову, продемонстрировав вспотевшие подмышки.

– Че подкинете, то и найдете. Как всегда.

Вова вызывающе ухмыльнулся, закинув по-хулигански ногу на ногу, где правый полуботинок оказалась возле коленной чашечки ноги левой.

– Дерзишь?

Мальцев отвратительно плохо выговорил букву «р».

– Да зачем мне это.

– За шкафом.

– Это прикол такой? Про «за шкафом»? Я сколько раз у вас бываю, столько раз вы эту фразу и вставляете. По поводу и без.

– Ты говори, да не заговаривайся. Чувствуешь, как раскалываешься? Нет? Ща. Погоди, – следователь, глотнув кофе, со смаком закурил дешевые сигареты. – Во-вторых. Очень удачно, что другой твой кореш «Евгений Остеров помог вылезти из загоревшейся машины», – роняя пепел на бумагу, читал дурацким тоном коп, зло ухмыляясь.

– Согласен. Очень удачно. Не сидел бы здесь.

Вова, посмеиваясь, закурил без спроса. Следователь озадаченно приподнял брови, изогнув лоб одной большой морщиной, – кто-то что-то посмел сделать в ЕГО кабинете без разрешения?!

– Скоро сидеть ты будешь в другом месте, – сурово пророчил Мальцев.

– Разрешите обоссаться от страха? – Вова дымил в потолок.

– В-четвертых. Почему у тебя подушки безопасности не сработали? – хитро прищурился следователь.

– Ну… Вот это действительно сложный вопрос. Крыть нечем… – Вова в раздумьях помассировал шею. – Но, если подумать, потому что датчик подушек ставится в передних лонжеронах. А удар был сзади. Что, в общем-то, неважно, когда машина сгорела. А во-вторых, в данной модельной линейке подушек не было, нет и не будет. Приятно иметь дело с человеком, разбирающемся в теме. И в-третьих, вы пропустили «в-третьих».

Странный вопрос породил справедливые сомнения, на лице Вовы тут же отразившиеся. Этот ищейка разительно отличался от предыдущих, всегда приходящих летом. Не чувствовалась в нем их привычная, пронизывающая до костей чуйка, их рентгеновское зрение, как у выискивающего себе жертву опытного наперсточника, способное обыскать тебя, даже идущего в гуще говорливой толпы и понуро опустившего голову. Этот следак не раскалывал, а делал вид, играл роль, прокатывал «на лоха». Очень подозрительно.

– Ты учитель до хера? Складно поешь, сразу видно, не первый раз тебя с этим принимают. И в-пятых, ты бы хоть кенту сказал, чтобы он не сбегал с места ДТП. Ну это же очень тупо. Замутить подставу и нарулить. Очень тупо. Но понятно, что просто зассал, одумавшись. Поэтому это, давай-ка по-хорошему. Ты же нормальный парень, я вижу. Вот тебе бумага, просто напиши, что это твой кент тебя подговорил, у него и приводы есть, так что ясно, кто все это придумал. А с тобой потом по красоте разрулим.

– Хорошо. Вы меня раскололи. Я сознаюсь, – в карих глазах Вовы заглавными буквами проступили вина и раскаяние.

– Так.

Мальцев приподнял бумажные листы с некоего подобия звукозаписывающей аппаратуры советских времен.

– Не в автоподставе, – отрезал Вова, прикрепив к фразе резкое движение рукой наотмашь.

– Тогда в чем же? – Мальцев разгладил лоб.

– Все намного хуже, товарищ следователь. Я работаю на американцев.

Вова, обернувшись в сторону приоткрытой подслушивающей двери, сделал большие глаза, как у доносчика. Мальцев потупил недоуменный взгляд.

– И они платят мне рублями, – продолжил полушепотом Вова, прикрывая рот рукой и сильно наклонившись к Мальцеву.

– Кто такие? Имена, фамилии, явки? – на сыскном инстинкте пробормотал следователь и взялся за бумагу и карандаш.

– Да в Интернете просто забейте Uber, там и адреса, и фамилии, – громко выпалил Вова и, сильно, по киношному, запрокинув голову назад, залился отчаянным хохотом. – Поездки от ста рублей!

– Ну пиздец тебе, шутник, – мат сквозь хруст сжатых челюстей звучал откровеннее любого официального документа.

Карандаш с треском сломался на две равные части, одна из которых улетела в стекло шкафа, вторая в стену, облагороженную пастельным рисунком. Мальцев после секундного обдумывания активно закивал на свое же мысленное предложение, как бы прибереженное на самый крайний случай стопроцентным козырем в рукаве.

– И в-шестых. Куда же подевались твои ожоги, которые ты себе дома утюгом нанес? Зажили? А че так быстро-то, а?

Вова, продолжая посмеиваться, оттянул ворот свитера – широкий, бугристый, затянувшийся ожог неприглядно обволакивал кожу от начала ключицы до плеча.

– Дальше показывать? В обморок не свалишься? – грубил Вова, натянув дерзкую ухмылку.

– Ой-ой. Да ты знаешь, что я видел на этой службе, чушкарь? – включил максимально командирский тон следователь. – Ты от сиськи мамкиной оторвись сначала, потом мне такие вопросы задавай, блядина тупая.

– Да вроде как оторвался. Мама умерла давно уже.

Вова одномоментно стал леденяще серьезным и исключительно плавным движением затушил окурок в пепельнице, не сводя при этом глаз с Мальцева, окатив его лицо тонкой струйкой сизого дыма.

– А… Так это… – следователь испытал то чувство, с которым истошно боролся всю свою жизнь, – чувство вины вновь бесцеремонно грубо резануло его, казалось бы, навсегда зажившую от чужих драм душу. – С батиной шеи слезь тогда, сопляк.

Мальцев опустил взгляд к бумагам, выбеленным кромешным светом потолочной лампы. Его впалые щеки болезненно покраснели, обозначив прилив крови к стылой коже.

– Отец тоже умер.

Вова продолжал вкручивать окурок в гору мерзко шуршащих тел сгоревших на работе собратьев, просверлив следователя внимательным взором насквозь.

– А. Так о чем мы? – Мальцев, побагровев, резко подскочил с кресла. – Посиди, за направлением на трасологическую экспертизу схожу, а то кончились, – глупо врал следователь, сирота-детдомовец.

– Мне на эту экспертизу угли принести? – грубо бросил ему вдогонку Вова, развернувшись вполоборота.

Мальцев безмолвно вышел. Он скрылся во влажной, неприятной прохладе санузла, век не знавшего нормального ремонта. Многократные умывания холодной водой должны были смыть чувство вины, а две сигареты, выкуренные на лестничной клетке после, должны были придумать оправдания. Или хотя бы пропихнуть слепок прошлого, застрявшего комом в горле, который не проглотить и не достать. Но сигареты ничего не придумали. И слепок остался поперек глотки. Стройные белые сигареты сами молча курили Мальцева, который терпеть не мог шить дела таким же, как он. Это убивало его намного быстрее алкоголя, табака и безжалостного альпинизма по карьерной лестнице наперегонки с коллегами, с самим собой и со смертью.

Больно упав с непомерно возвеличенной высоты своего эго, следователь долго приходил в себя, вспоминая, как он, сирота, боролся, а его топили. Как он, беспомощный, цеплялся, а его сбрасывали. Как он, без семьи и корней, взлетал, а его сбивали. Такие же, каким теперь стал он. Смятенный, он застыл перед дверью своего важного кабинета, колкими раздумьями изрезав разум, – как сохранить те крохи совести, те осколки морали, которые давно выгорели, оставшись лишь угасшими углями? Он дул на них хорошими, с его близорукой точки зрения, поступками, и они тлели. Или ему так казалось.

Мальцев вдохнул и вошел.

– В общем, так, парень, – выдавил остывший и растерявший последний пыл следователь. – За день до тебя здесь сидел тот тип, что влетел в тебя. И он написал под нашим давлением и за прошлые наркоманские заслуги, что это ты уговорил его организовать автоподставу. А сам он – невинная овца. У него связи и бабки. Которых нет у тебя. Поэтому он съедет с темы, а ты заедешь.

Следователь врал, ни на кого не давя и заслуг не припоминая, да и вообще ни с кем не встречаясь. И эта глупая, скабрезная ложь казалась ему ложью во спасение. За счет нее он пытался выглядеть в глазах Вовы лучше, чем есть. Выглядеть таким, каким бы он мог быть, если бы не было «бы».

– Зачем мне эта информация? За шкафом?

Пустое лицо Вовы, без толики эмоций, безучастно смотрело сквозь решетчатую мозаику паучьего глаза на зиму, играющую за окном со снегом. Далекая труба котельной выдыхала клубящиеся теплые облака, умело вплетающиеся в общую непроглядную дымку незамерзающего неба.

– Затем, что ты встрял без вины виноватый, – с какой-то искренней досадой выдохнул следователь, считая, что сирота всегда поймет сироту, поймет и простит.

– Нет, не так. Я встрял потому, что один гондон под «белым» и ЛСД влетел в меня ночью на пустой дороге на скорости выше ста. Моя машина сгорела дотла, а жив я лишь потому, что окно было открыто, что важно при заклинивших дверях и загоревшемся бензобаке. А еще потому, что мимо шел мой друг и помог вылезти. Потом другой гондон из страховой позвонил гондону в погонах, потому как проще и дешевле закрыть терпилу за откат, чем выплачивать ему машину и на лечение. И вот гондон в погонах сидит и дешево меня разводит.

Глаза Мальцева быстро налились кипящей кровью – взгляд их снимал с Вовы скальп. Ярость рвала рассудок в клочья, но он чувствовал ее каждой клеткой и всецело осознавал, испытывая, как он сам говорил, оргазм ненависти. Глубокий вдох – и рука вожделенно-машинально потянулась за дубинкой, страстно целовавшей в свое время самые разные части человеческих тел. Пожилых и юных. Мужчин и женщин.

– Но суть в том, что я медиум и вижу, как во-о-от в том, как бы пустом, кресле, – продолжил спокойный Вова, кивнув в сторону второго стола, стоящего в дальнем, тенистом углу у окна, – сидит некто Скуратов. Он говорит, что он твой напарник по мутным схемам. И что ты слил его. Что его убили из-за тебя. Он говорит, что будет мстить.

Треснувшие глаза Мальцева слили кровь и полезли, цепляясь за морщины, на лоб, холод обморозил внутренности, а подсевшее сердце ушло в мозолистые пятки – оргазма не случилось, случилась эмоциональная импотенция. Дрогнувшая пальцами рука взялась за чашку с остывшим кофе.

– Ч… Чт… – следователь не смог выдавить из себя цельное слово, только обрубленные, перепуганные согласные.

– О, а ты думал, что он унес все тайны в могилу? Давай расскажу подробнее. Он говорит, что ты сдал его каким-то последователям Центровых. Он говорит, что ты чмаус, что ты поймешь, что это значит. Он говорит, что это он открутил болты на твоих колесах на той горной дороге. Но уже после своей смерти. Он говорит, что ты говно и что ты все равно скоро умрешь. Как бы ты ни цеплялся за жизнь, он все равно отобьет тебе пальцы. Он говорит, что не знает, как поступит с Аней и Андрюшей. Он держит в руке фотографию, где ты, он и баба с дитем. Все вы стоите возле какого-то водопада. На тебе красная гавайская рубашка с пальмами, а на нем синяя. На бабе сарафан и большая соломенная шляпа, у пацана в руках ласты и маска. Кто они? Твоя семья? – Вова перевел леденящий от спокойствия взгляд с пустого кресла в углу на стеклянные, с уже выпавшими фрагментами, глаза Мальцева.

– Д… Д… Да, – еле слышно, полуобморочно выдавил следователь, вжавшись в кресло от ужаса и боясь повернуться к пыльному столу Скуратова, над которым давно не загоралась лампа.

– А впрочем, давай-ка я лучше тебе покажу его. Твоего напарника. Тебе, наверно, ужасно хочется снова его увидеть.

Вова резко подскочил – стул, загарцевав за спиной, откатился к стене. Темный лицом, с четко очерченными скулами и горящими глазами-углями, Вова быстро оказался возле бледного, беспомощного Мальцева.

– Антон Семеныч, вот смотри, – Вова крутанул пафосный стул со следователем к окну. – Это стол Скуратова, погремуха – Малюта. А вот и он сам.

Вова приложил ладони к холодным, мокрым вискам Мальцева: ток прошиб подкорку – Скуратов с простреленной головой сидел за своим столом, натянув злорадную, омерзительно ехидную улыбку. Улыбка росла вширь, оголяя окровавленные зубы. Челюсти распахнулись накопленным смехом – Малюта расхохотался. Смех его демонический, режущий опасной бритвой, ввергающий в оторопь, серпом прошел насквозь каждой жилы, каждой мышцы, каждой клетки Мальцева – рвота бурным потоком вырвалась из его чрева омерзением к содеянному в прошлом.

Вова убрал руки. Скуратов исчез, смех его стих. За узорчатым, умиленным теплом батарей прямоугольником окна рассеянный мелкий снег тихо семенил по подоконнику.

– Может, кофейку подлить? Вы что-то побледнели, товарищ следователь. Да шучу я. Никого нет в том кресле. Никакой я не медиум. Это вам сейчас причудилось. Это все стресс, нервы. Попейте пустырник. И шейте мне дело смело. Я сяду только так. В добрый путь, как говорится.

Вова, хулигански упав на свой стул, скрестил перпендикулярно пальцы рук, изобразив решетку.

– Вы… Св… Св… Своб…

– Я свободен? Ну спасибо. Ор-р-ревуа, чмаус. Бер-р-реги семью. Тер-р-рпила, – определенно плохо выговорив букву «р», сказал на прощание Вова и легкой походкой вышел из затхлого кабинета.

Он выиграл в викторине. Выиграл свободу. В который раз. Электричество протяжно и неприятно хлестнуло замок, и дверь отворилась. Дверь в центр города, в его механическое, суетливо стучащее сердце. Вова вышел на крыльцо паучеглазого здания – морозный секущий воздух влился в легкие, опьяняя свободой. Объемная неказистая буква «П» из слова «управление» отвалилась от таблички над дверью, увенчанной гербом с двуглавым орлом, и упала под ноги. Вова поднял ее, покрутил в руках и швырнул в урну.

Зеленый человечек защеголял в светофоре – бон вояж. Вова сделал шаг на проезжую часть и замер – в миллиметре от него по встречной полосе пронесся зло рычащий красному свету и почему-то идущим по зебре пешеходам гелендваген. Периферийным зрением Вова заметил красивую девушку, сидящую на заднем сиденье, скрытую в полупрозрачности тонировки, но все же заметную.




2


– Через пост поедем? – дерзновенно спросил Алекс, сидя вразвалку за рулем гелика, хлебнув коньяка с пятью звездами из горла. Звезды приятно обожгли внутреннее небо.

Алекс был, что называется, завидным женихом. Уверенный в себе, высокий, с презентабельной внешностью (смазливое лицо плюс крепкое телосложение), дерзкий шатен двадцати пяти лет, обладатель задранного вверх горделивого подбородка и излишне расправленных плеч. Стильный, накрахмаленный и лихой, он одним своим взглядом сводил девушек с ума – дамы падали без чувств, а парни брали на карандаш что-то, чего не доставало им. В купе с «правильным» кругом общения, выстроенными связями в самых высоких эшелонах общества и серьезным достатком от множества бизнесов Алекс являлся образчиком лучших качеств, выраженных в юноше в веке двадцать первом, срез идеальности современного молодого человека.

– Епта, ну конечно, малой, тебе на что ксиву фэсэошную сделали? – раскинувшись справа на пассажирском сиденье, важничал окосевший от пьянства Полкан, офицер силового ведомства с широким блеском звезд на погонах. Человек с огненно-рдеющими щеками, широченной шеей и завидным, истинно бонзовым двойным подбородком, который он мог надувать на манер птицы великолепный фрегат – но не для покорения самок, а млея от похвалы начальства. Извечно статный и немного нетрезвый, но всегда идеально выбритый и расправленный, как ресторанный бармен, он взаимно любил дары власти с ее с лучезарными переливами бесконечных возможностей.

– Как подъедем, рули напролом, можешь по встречке, можешь хоть на одном колесе проехать – мой номер они знают лучше, чем «Отче наш», – Полкан раскатисто рассмеялся, обладая удивительным даром: его поставленная речь никак не видоизменялась под действием градусов, растворенных в огненных водах, бушующих в дутом стекле темно-янтарных бутылок.

– А номер-то грязный, – наигранно переживал Алекс. Для него любая возможность покусаться с властями была игрой выигрышной в свете присутствия козырного туза, блаженно развалившегося на сиденье своего внедорожника.

– Вот и отмоют, блядь! – Полкан, матово сверкнув желтоватыми зубами, примкнул губы к бутылке. Процесс, оттачиваемый годами, вышел на пик: поглощение коньяка выглядело идеальным в каждом движении, произведение современного искусства – интерактивный неоалкоголизм.

С заднего сиденья послышалось хихиканье-скуление: за Алексом, борзо крутящим баранку одним пальцем, сидел личный оруженосец Полкана Семка, держащий любимый охотничий карабин наготове – полковник мог запросить его в любой момент. Мастер мимикрии, Семка всегда был в цвет и тон настроения начальника.

– Глохни, псина, – грозно рявкнул развернувшийся в четверть оборота силовик.

Скулеж стих. Поскрябывали дворники. Горел под шиповкой почищенный асфальт. Фактурно хрустела кожа кресел. Негромко напевал шансонье.

– А вообще, малой, зря ты к нам не пошел – под погонами жизнь спокойнее.

Побагровевший Полкан протянул Алексу бутылку, внутри которой алкоголь раскатился волной в поисках выхода.

– Да я и так не сильно переживаю, – Алекс влил в себя порцию драгоценного янтаря. – Я король жизни.

Вечно напыщенный язык Алекса, завербованный многоградусным хмелем, говорил напрямки, абсолютно убежденный в невозможности стыдливого похмелья. И был в этом прав.

– Лелька, ты что губы надула-то? – развернувшись назад, по-отцовски ласково почти пропел Полкан, краем уха услышав недовольное молчание Алены, сестры Алекса, девушки притягательной и легкой, освещающей своей красотой любое место и приостанавливающей любое время.

– Ничего, – сухо заявила Алена, пасмурно глядя в окно, за которым – идиллия белого, пересеченная расплывчатыми талыми тенями.

– Сколько раз я слышал это «ничего»… – покачал головой Алекс, а в его словах отчетливо читалась спьяну проступившая сквозь толстую кожу любовь к сестре.

– Я не люблю, когда он водит пьяным, – трезво цедила окну Алена. – Как будто прозапас еще восемь жизней.

Гелик, инкрустированный проблесками синей короны, объезжал сбитые заторы греющихся от тепла друг друга автомобилей по встречке, по тротуарам, разгоняя опешивших, заснеженных пешеходов, показательно проезжал на красный, грубо подрезая каждого зазевавшегося почитателя правил дорожного движения.

Брат косо усмехнулся нелепости замечания сестры и суеверно прибавил:

– Типун тебе на язык! Я трезв как стекло! Зуб даю! – брат отщелкнул ногтем большого пальца от клыка защиту от суеверия.

Алекс, уперевшись в очередной затор, вызванный снегоуборками, вывернул руль на борт, вскарабкался по бордюру и, миновав островок безопасности, угрожающе зарычал двигателем и засигналил приторной «крякалкой» – принялся раскидывать встречный поток по сторонам, хриплым пьяным голосом в громкоговорителе хлестая упирающихся водителей своей воинственной непогрешимостью: «По крайнему ряду пропускаем, двигаем машинки! Быстро, блядь!»

Автомобилисты хмуро и отрешенно повиновались, искренне матеря и презирая напыщенного наглеца.

Гелик пронесся мимо белого знака, перечеркнувшего красной диагональю черные буквы. Полкан снял с крыши синий маяк – путеводную звезду, открывающую любые дороги. Город в зеркалах бежал от автомобиля прочь, природа бежала к. В искусных узорах измороси на окнах застыли березовые рощи, широкие зигзаги реки вдали, поднимающаяся гряда, тянувшаяся к хмурому темно-серому небу. И все в белом снегу.

– На днях воспользовался услугами дяди Сережи, – благодарно хвастался Алекс. – Одна девочка решила со мной в игры поиграть, изображала больную, а на заднем фоне орала бухая тусня.

– Убедился в филигранности его маски-шоу?

Пресыщенный благами службы полковник растекся на скрипучем сиденье.

– На сто процентов. Немного помяли их тухлую вечеринку. Я сам поучаствовал, мне выдали форму и ствол – паре ее вялых хахалей съездил прикладом по бороде. Весело было.

– Я смотрю, все человеческое вам чуждо? – гневалась Алена, пропустив ситуацию через себя.

Окосевший Полкан обернулся и, краснющий и яростно воняющий даже не перегаром, а чистыми парами спирта, принялся юлить дурацким родительским тоном.

– У-тю, Лелька… А это кольцо у тебя в губе, – посмеивался полковник. – Вот зачем ты его вставила? Модно так сейчас? А руки так и тянутся чеку эту выдерн…

Громом прогремел выстрел. Тела людей одномоментно вздрогнули. Тугой, медленно стихающий звон в ушах, струящийся из ствола дым и в чем-то приятный, стойкий запах пороховых газов.

– Еб. Твою. Мать! – перешел на отчаянный крик полковник.

Бранная речь то вонзалась остротами, то била отцовскими подзатыльниками, то бушевала редкими сленговыми выражениями, то уходила в историческую парадигму войн и революций, то снова возвращалась крепким, едким, ядовитым словцом в конкретное время и место. Полкан ругался так много, так неповторимо и безапелляционно искренне, что его хотелось слушать, ему хотелось аплодировать. В его бездонном от мата горле никогда не пересыхало – дыхания хватало, чтобы выдохнуть сотни остроконечных слов, которые с легкостью примет угнетенная до безобразия самооценка Семки. Вобьет в себя и порцию горячего смеха от Алекса, где каждый отдельный смешок – наточенный ржавый гвоздь. Но с непосильно большим трудом вместит очередное разочарование Алены, обескураженно смотрящей то на дыру в крыше авто, то на дымящийся карабин, то на брызжущего слюной полковника, то на ухахатывающегося брата, то на глупое, лопоухое, курносое лицо самого Семки.

Полыхающему в яром стыду Семену, чей палец на спуск и крохотную кочку под колесо возложил какой-то притворный рок, снова захотелось попросту не рождаться. Полкану хотелось, плавая в алкогольных морях, материться еще больше и еще громче. Алексу хотелось еще больше веселья и куража. Алене хотелось выйти и просто идти куда-то. Подальше отсюда.

На пригородном посту дэпс махнул полосатым жезлом, его напарник стоял чуть поодаль, но все же рядом. Здание поста и люди насторожились. Бетонный дот хищно развернул морду амбразуры с пустыми бойницами к приближающемуся тонированному черному автомобилю. Автоматы соприкоснулись с пальцами, железо и плоть стали единым целым. Заснеженная природа стихла в напряженном ожидании.

Рычащая машина сбавила ход. Алекс остановился, приоткрыв тонированное окно наполовину. Полкан пил коньяк командирскими глотками. Инспектор коротко протараторил приветственную речь, которую сам не понял, – он вкрадчиво рассматривал обстановку внутри авто, настороженно заострив внимание на еще дымящейся в крыше дыре.

– Предъявите техпаспорт и водительское удостоверение, – четко проговорил инспектор.

Напарник зашел с другой стороны, тихо лязгнув предохранителем.

– Только один документ.

Алекс, еще немного приспустив окно, неспешно приоткрыл недавно полученную ксиву, поскрипывающую пахучей новой бумагой, но не выпятив ее в окно, а оставив на уровне ручки переключения передач.

Инспектор вцепился в ксиву внимательно-недоверчивым взором.

– Старшой, а мои документы не хочешь посмотреть? – давил всей высотой своего звания полковник.

– Вы не водитель, – грубовато отрезал инспектор, смотря то на Алекса, то в ксиву, ища «десять отличий».

Полкан извлек удостоверение из кожаного портмоне таким движением, каким даже Цезарь не разворачивал свиток пергамента, сообщающий о падении Карфагена.

– Сюда смотри, старшой.

Полковник двумя пальцами неспешно приподнял открытую ксиву, из которой ослепительно засиял звездами с погон, и перевел взгляд в свое окно, как будто там было нечто более интересное, чем унижение подчиненных.

Инспектор взглянул на фото, название ведомства и фамилию, а двуглавый орел отрицательно покачал обеими головами – «даже не рыпайся, старшой». Инспектор перевел проигравший взгляд на статный, благородно налитый профиль полковника – для совершенно ненужной галочки сверил изможденное службой и ее благами лицо на фотографии с лицом, ксиву предоставившим. А Полкан, не теряя драгоценного пьяного времени, демонстративно протянул бутылку Алексу – пей. Алекс богато влил в себя чудодейственный янтарь, не морщась. Лейтенант обвел всю компанию взором, переполненным концентрированным презрением и настоявшейся злостью от бессилья, фальшиво отдал честь и ушел к заснеженному посту.

– Упертый дэпсик, вообще краев не видит, – негодовал Полкан.

Алекс резко дал газу, закоптив полированный серо-голубой воздух.

– Да это мой косяк: у меня щетина и я не совсем при параде. А эта ксива обязывает.

– Эти пидоры должны упор лежа принимать при одном ее виде, – отрезал полковник, махнув угрожающе бутылкой и несколько драгоценных капель обронив на сиденье.

– Письками будете меряться при каждом удобном случае? – съязвила Алена.

Все стихли. Но через мгновение мужчины рассмеялись. Семка – только с разрешения полковника: смеется начальник – смейся и ты.

– Гондоны, – харкнул под ноги инспектор, глядя вслед быстро удаляющемуся, ретивому автомобилю.

– Мент гаишнику не кент, – пожал плечами напарник с автоматом.

– Менту никто не кент.

Пост, дот и автоматы понуро опустили головы. Люди, бетон и сталь чувствовали себя униженными и оскорбленными за то лишь, что исполняли долг.

Гелик пёр по шоссе во весь опор, разбрасывая других недоучастников движения по обочинам. «Ограничение скорости», «двойная сплошная», «встречка» – это термины, придуманные терпилами для контроля терпил.

За окном пленила взгляд выбеленная снегами скатерть равнины, упирающаяся в лесистое предгорье, возбужденный глаз впитывал красоту, пронзив и нанизав на ось созерцания всю широту белого пространства.

– Вон тот поворот?

– Так точно.

Внедорожник свернул с промерзшего, но почищенного асфальта, по гладкой поверхности которого разбегались ветрено-снежные завитки, на проселочную дорогу, убегающую в немо застывший в белом лес рысцой зигзагов.

Алекс демонстративно выкручивал руль до упора и газовал «в пол» – мощную машину несло на пониженной, при этом идеально настроенная подвеска с аппетитом съедала все изъяны дороги. Проехав пару километров, заносчиво занося оси, внедорожник, зацепив внезапную обочину, увяз в проталине, припорошенной густо навалившимся, мягкотелым снегом – ловкая ловушка природной метаморфозы: вчерашний день вероломно поднял температуру к нулю, предпосылки для разжижения мерзлоты создав. Как итог – природа оказалась сильнее понтов – колеса остервенело вырывали комья размякшей грязи и разбрасывали их бойкими фонтанами по сторонам, да все без толку. Каменнолицая резина с обозленной щетиной железных шипов оказались слабее податливых воды, земли и снега.

– По ходу, верховодку поймали, – умничал Алекс, не зная, что такое «верховодка».

– В раскачку давай! – командовал Полкан.

– Надо доски подложить! – подал уродливый голос Семка.

– Тебя, дебила деревянного, подложим! – расхохотался полковник.

Машина лихорадочно дымила и заливала брызгами кофейной грязи все вокруг, все глубже погружаясь в простуженную, проснеженную топь. Алекс, люто пыхтя в неумении проигрывать, без устали переключал передачи, менял педали под ногой и степень нажатия на них. Полкан, не любящий что-то делать сам, давал советы на грани с четко поставленными приказами и пил коньяк уже из третьей бутылки, продолжая краснеть. Семка отчаянно крутил выслуживающиеся мысли в скудном уме, наперед зная, что все предложенное будет сначала высмеяно и лишь затем отвергнуто. Алена нервничала, надувала губы и тяжело вздыхала, все думая, как бы сбежать, зная, что бежать некуда.

– Пошли толкать, – скомандовал Полкан, отворив дверь. – Леля – ты за руль.

– Разрешите приступить к выполнению поставленной задачи? – ядовито дерзила Алена.

– Ты глянь на нее, – полковник, выйдя, упер руки в боки. – Вся в мать! Разрешаю!

Алена пересела за руль, полковник с Алексом сбросили увесистые меховые, на манер царской семьи на охоте, одеяния и пристроились сзади. Семка прижался к капоту, закатив рукава вязанного свитера с оленями, – хотел изобразить из себя мужика и свести Алену с ума.

– То назад, то вперед давай, сестра! – кричал Алекс.

– Чего орешь? – Алена высунулась из окна. – Не дома. И дома не ори.

Педаль газа. Педаль тормоза. Рукоять в положении D. Рукоять в положении R. Грязь. Падения. Смех. Коньяк. Толкаем дальше.

Минутная стрелка отмотала двадцать витков вокруг оси – Семка, расправив покатые плечи-крылья, решил проявить инициативу, рожденную досадно доминирующими раболепными мыслями:

– Надо подложить что-то под колеса.

Подхалим выслуживался, снимая обувь – красные мокасины на меху, где он их раздобыл – одному богу известно. Хотя, скорее всего, и он не в курсе.

Преемственность глупости, передающаяся от мысли к слову, от слова к действию: мокасины втиснулись под задние колеса, никто не спорил – все наблюдали за авантюрой с нескрываемым удовольствием, практически с вожделением: сейчас родится превосходный повод унижать Семку еще десять лет.

– Семен Альбертович Вялоебов, – отчеканил полковник, козырнув, – эту идею я одобряю!

– Гололобов, – аккуратным тоном поправил исковерканную фамилию Семка. – Вот. Сейчас все будет, ну-ка, Ален, газку в пол дай!

Семка включил командирский голос, но другим слышался лишь презренный альт. Он прикусил тонкую губу в ожидании победы на глазах начальника и вожделенной дамы, в которую был беспросветно влюблен много лет. Он, расправленный, рдеющий впалыми щеками, триумфально погружался красными вязаными носками в грязно-серую, простуженную жижу.

Алена ударила ногой в педаль – выжала на всю гашетку: машина увеселенно выплюнула мокасины с присвистом, дав практически батальный залп, – обувь улетела, вертясь волчком, чуть ли не за верхушки высоких, ошарашенных деревьев. Полкан расхохотался совершенно по-юношески, не устоял на ногах, потеряв шаткое равновесие, и опал на спину прямо в хрустящую белизну сугроба. Семка, каждой клеткой прочувствовав полноценность и монументальность фиаско, на пару с Алексом принялся поднимать начальника, неуклюже скользя, – пьяный вестибулярный аппарат играл в странные игры. Алена продолжала газовать, раскручивая четыре упертых колеса и стрелки спидометра и тахометра до максимума, – она хотела вырваться из грязно-снежного плена. Но гораздо больше ей хотелось быть сейчас как можно дальше от этих людей, от этих пьяных родных людей.

Трое краснощеких мужчин вернулись в окончательно увязшую машину, дрожа от холода и дыша паром изо рта на промерзшие, перепачканные руки. Полковник продолжал по-детски хихикать, вспоминая неистовый полет красных мокасин.

– Идиотище, как тебя вообще родиться угораздило… – риторически вставил сквозь исчерпывающий смех Полкан.

– Сестра, включи печку на максималку! – командовал неунывающий Алекс, полируя внутренности утепляющим коньяком.

– Что будем делать? Вы уже позвонили в службу помощи какой-то дорожной или как там? Нас вытащат? Бензина уже мало осталось, а телефон у меня тут почти не ловит, – мысль цеплялась за мысль, выскакивая словами наперебой из встревоженных уст Алены.

Она искала рациональный выход из ситуации, пока эмоции в ее душе накатывали волнами внахлест одна поверх другой: волна волнения, волна тревоги, волна страха, волна злости, волна презрения, волна отрешения, волна укора самой себя, и по новой.

– План есть, куда без него, все выходим, вещи забираем. Стволы тоже, – приказал полковник.

Молодые покорно повиновались.

Компания вышла из автомобиля на прохладный, ломкий воздух. Невнятный зимний катаклизм, вчера начавшийся, сегодня закончился – ртутный столбик быстро скользил за нулевую отметку вниз, и теперь пребывание на открытом воздухе напоминало дрейф голой руки в леднике морозилки. Вокруг, вдаль, вширь – зима, прозрачная хрусталем, им же хрупка и остра в осколках, замерзшая в томительном ожидании, что же дальше будут делать люди? А люди озирались по сторонам – сосны толпились вокруг уходящей в чащу дороги, где через несколько километров ждал уютный дом с теплом камина, дремавшими калачиками на креслах пледами и натопленной баней с березовыми вениками и светлым нефильтрованным из дубовых бочек. Или обратно к трассе. К ее холодной, но скучной близости. Выбор бросал жребий, пока низкое небо сползало и, казалось, совсем скоро обрушится на головы людей.

– Вот всем по стволу и по бутылке. Это мой любимый коньяк, – Полкан организовал построение, раздав оружие и влюбленно уставившись на этикетку с золотой каймой. Этикетка отвечала взаимностью. – Так. А ты, позор рода человеческого, возьми сапоги в багажнике, раз тупым родился.

Семка трусцой побежал к машине, трижды споткнувшись на ровном месте и долго копошась с багажником, одолев который, спешно достал из машины высокие прорезиненные сапоги для рыбалки и практически впрыгнул в них. В этот же момент выстрел расколол небо и встряхнул лес – Семка взвизгнул умирающей антилопой и мгновенно выпрыгнул из сапог. Полкан залился злодейским хохотом, опустив дымящийся дробовик и разглядывая дробную дыру в пассажирской двери.

– Мой конь устал, пришло время проводить его в последний путь! – гаркнул он громоподобно, втиснув увесистый намек между слов.

Алекс, недолго думая, взвел курки на «Беретте Монтекарло» – любимом ружье полковника. Выстрел. Выстрел. В окнах зазияли внушительные пробоины. Семка уже бежал к компании с глупым, исступленным лицом – стрелять по машине начальника – мечта мечт. И выстрелил.

Полковник замер, очень натурально изобразив лютое оцепенение.

– Ты что сейчас сделал, дебилушка? – рассек холодный воздух протрезвевший голос Полкана.

Этот тон, истязающий раскаленными кнутами, снился в леденящих душу кошмарах – довольная, глупая ухмылка исчезла с лица Семки, совмещавшего взглядом целик, мушку и лобовое стекло, сквозь дыру в котором виднелось разодранное водительское сиденье. Подсознательно он видел начальника, сидящего за рулем в момент выстрела, а сознательно увидел его рядом – грозное ружье опало из его дрогнувших рук, сделавшись вмиг детской фанерной вырезкой.

– Ты что, сейчас выстрелил в мою машину, а, сучонок?

Полковник приблизился, уничтожив личное пространство Семки и угрожающе-хлестко перезарядив дробовик скользящим цевьем.

– Я не… – оруженосец, опускаясь на колени, запнулся в словах, запнулся в мыслях – его мозг вывесил белый флаг, а руки припадочно задрожали.

Прозвучал выстрел в новой тональности, до того округе еще не знакомой, – стреляла Алена, целясь в лючок бензобака. Попала. Машина не взорвалась. Она выстрелила в то же место оставшимися патронами из самозарядного карабина. Никто из мужчин не сделал и шага назад – если уж девушка не дрейфит, то как можно им?

– Это только в кино все взрывается, в жизни так не бывает, – подсказал разбирающийся в разного рода житейских тонкостях брат. – Только если зажигательными патронами в сам бак стрелять, но никак не в горловину дробью.

– Жаль, – раздосадованно фыркнула Алена.

Она набросила скрипучий ремень карабина на плечо, а широкий утепленный капюшон лег на голову, и, непобедимая, направилась в сторону трассы, растаптывая, как ей казалось, остатки разорванной в клочья сети, коварно расставленной злым роком.

Брат и полковник, отстреляв свои БК, с величавым тактом пошли следом. Семка засеменил последним, не выстрелив больше ни разу.

Кругом – сосновый бор, одетый в белое, хрупкое. На стволах – обветренная пелена мхов. На ватных кронах – многоярусность переспевших снегов. Сквозь прохудившийся лоскут бело-серого моря облаков мелькнуло солнце – неспешно полился белесый, подслеповатый свет, рассыпающий блики-искры по голому, ровному снегу с редким звериным следом.

– Дядь Толя, зачем машину-то попортил?

Алекс кутался в полковничью шубу – каждый участник выезда на «охоту» получил от Полкана личное одеяние из дорогого, строго натурального меха. Подходило не всем – кому (Алексу) фасоном, кому (Семке) размером, кому (Алене) идейно, но полковник и слушать ничего не желал.

Дядя Толя, поправив на плече ружейную лямку и резко обернувшись, сурово глянул на Семку – тот понял однозначный намек и резко сбавил шаг. Алена же, напротив, ушла далеко вперед.

– Старый конь уже не тот. Давно хотел его пристрелить.

Полкан подвесил странную фразу с четкой предпосылкой для уточняющих вопросов.

– Ты какой-то странный стал, с тех пор, как уезжал в «как-нибудь и когда-нибудь расскажу». Сам не свой который день, – Алекс переживал за полковника, как за родного отца.

– Это самая подходящая формулировка, малой. Ездил в Чечню.

Полкан горько хлебнул коньяк, и голос его оказался заперт в бутылке, точно не ясно как туда втиснутый кораблик – в памяти возникла бесконечная красота кавказских гор, созерцаемая им в недавнем прошлом в компании такой же бутылки и новизны узнанного о судьбе сослуживцев, жизнерадостно смотрящих на него с выцветшей фотографии.

– Понял. Опять искал ответы на вопросы войны?

– Да. Только в этот раз нашел.

– Опа. Ну-ка, расскажи.

– Да че рассказывать? – отмахнулся Полкан. – Пришел ко мне как-то раз один малый, я, говорит, медиум. Я ему говорю: «Открой свой третий глаз и пиздуй на хуй отсюда». Он и бровью не повел и начал рассказывать про моих… Моих одно… Однополчан, с которыми мы под жесткий за-замес тогда попали, рассказывал детали, ко-которых знать не мог. Рассказывал, что за ним ходит один из них, из моих, и все рассказывает, что слу-случилось с остальными. Просит, мол, чтобы я их нашел всех. Всех. Только не жилец он давно, тот летеха, по-понимаешь?

Полкан приложился к бутылке всей душой, чтобы утолить жажду быстро испаряющегося на холоде опьянения и прижать к ногтю нахлынувшее волнение, рожденное острозаточенными воспоминаниями.

– Разводила очередной, что ли, этот медиум? – скривился Алекс, кутаясь в теплоту шубы поглубже.

– В том-то и дело, что нет. Я все за-записал, что он рассказал, и поехал. Всех нашел, большинство, понятно, на том свете. Но мо-могилы были там, где он сказал. А самое главное, нашел и живых. Одного даже из, так сказать, рабства пытался выкупить – его тогда в плен взяли, а потом, после войны, он там так и остался, контуженный, память почти полностью потерял. Да и прижился уже. Уезжать не захотел. Остался…

– Дела…

– Ага, – полковник тяжело и глубоко вдохнул студеный воздух и чуть успокоился. – А медиума и след простыл, я ни адреса, ни телефона не записал. Думал, как и ты, что развод. Оказалось, нет. Теперь ищу его, думаю, как отблагодарить. Он, когда приходил, о деньгах или чем-то еще ни слова не сказал. А ко мне так просто никто не приходил, сколько себя помню, просто что-то рассказать, что-то сделать для меня, ничего не прося взамен.

– Ну в баню поедем на следующие выходные, раз уж сегодня не сложилось, все расскажешь в деталях, может, помогу его найти, раз такое дело. Дядю Сэма возьму с собой, батин еще остался, у него степень очистки, как у только что исповедавшегося.

– Лишь бы ты опять не начал потом, как в тот раз, с прокурорскими бегать по улицам с голой жопой и по фонарям шмалять, – Полкан скоропостижно невесело улыбнулся.

– Было дело. Бухой был.

Алекс хитро улыбнулся возможностям власти, создающим для теплого и удобного душевного убежища его торжествующего «Я» идеальные условия существования – бегло влитый внутрь алкоголь напомнил о банном угаре двухнедельной давности, где Алекс крепко пил с конторскими, а припозднившийся дядя Толя застал группу молодых людей вместо фиговых листьев прикрытых лучезарными ксивами и навскидку палящих из табельного по безоружным электрическим факелам.

Полковник, шаркая, уперся взглядом в белый снег.

– Только теперь проблема нарисовалась. Проблема посерьезнее. Мне теперь стало как-то пусто на душе, понимаешь. Так был какой-то нерв, была какая-то предельная конкретика – нужно искать ответы. Теперь ответы есть. И стало пусто, глухо. А я думал, стану счастливее. Дурак. Вот и забухал. И так уже месяц. Я получил, что хотел, и завял. Теперь поливаю себя бухлом, думая опять зацвести, зная, что этого уже не будет. Медиум сделал хорошее дело, но и сломал меня. Никогда бы не подумал, что так будет. Никогда бы…

– Дела… – Алекс чокнулся с полковником бутылками. – Все еще будет.

– У вас будет, малой, у молодых. Не у меня. Да мне и не нужно уже… «Я ведь помню их, рваных и седых, все ищу ответ. Я за тех парней, тех, кто кормит вшей в восемнадцать лет. Бьется мысль о мысль, вдруг сорвался вниз… Рикошет…» – смахнув скупую слезу, тихо напел сквозь вихрь воспоминаний о войне неисправимо испорченный властью полковник и, унесенный этим вихрем к боевым товарищам, становящийся вновь настоящим офицером.

Компания вышла к трассе, размазывая застывающую снежную слякоть об асфальт. Семка, боязливо озираясь и боясь лишний раз вдохнуть, чистил сапоги об отбойник. Алена стояла поодаль с бесконечно недовольным лицом, глубоко кутаясь в безразмерную шубу и ненавидя зиму в каждой мелочи. У Алекса зазвонил телефон.

– Да. Ага. Ну. Так. Так. Че?! В смысле?! Это как так?! – голос его менялся от «приветдруг» до «сукаещеразсюдапозвонишь». – Что значит «не получается»?! Ты же сам кричал, что это терпила терпилой? Ага. Да я уже понял, как ты все разрулишь. Ага, давай, блядь.

– Нужна помощь? – спросил облокотившийся на отбойник полковник с явственной угрозой в голосе для не справившихся с задачей.

– Посмотрим. Может быть. Мальцев твой не так хорош оказался, как ты обещал. На лоха не смог повесить тот кипиш, – цедил злость сквозь зубы Алекс.

– Странно. Он таких уже с десяток закрыл. Ну да хер с ним, придумаем что-нибудь. Пора ловить попутку!

Полкан выпил оставшуюся половину бутылки императорскими глотками, не моргнув и глазом, сделал развалистый шаг на промерзшую дорогу и поднял руку с опустевшей поллитровкой – сигнал водителям, есть желающие прокатиться до города с ветерком.

Сделав шаг, полковник, конечно, не знал, что этот шаг станет последним шагом в его жизни. За мгновение до этого груженая фура пошла в занос. Полковника снесло как пушинку. Только что он стоял здесь, а теперь его нет. И как будто не было вовсе. Алена, Алекс и Семка застыли в оцепенении холода пронесшейся рядом смерти.




3


Незаметно минула половина года. Весна потушила мосты, а лето ветром перемен одело мир в зеленое. В свежее и прекрасное. В новое и непорочное. В сочное и желанное. Мир летом – кровь с молоком.

Вова шагал по улице энергичной походкой, заложив руки в карманы, под мышкой – кипа рабочих бумаг, зудящих и требовавших подписи.

Лазурный полдень густо пах сиренью, поздно, впопыхах распустившейся. Летела одинокая, переливающаяся в лучах паутинка, совершенная, как …дцать первый летний день. Трава на клумбах была подробно усеяна мерцающими созвездиями повылуплявшихся одуванчиков, опаляемых строго вертикальным солнцем и служащих посадочной платформой для винтокрылых стрекоз. Спел цветов аромат. Струился цвет лета. Легкокрылый ветер прокатывался позолоченной волной по кончикам листьев. Пух кружил по спирали, взметался вверх, собирался в тончайшие ручейки у обитых бордюров. Пух требовал всем своим естеством поднесенной, как в детстве, спички, требовал ритуального очищающего огня, стремительно убегающего куда-то вдаль.

Вова подошел к нужному адресу. Возле одноэтажного офисного здания сверкал металлом пафосный красный красавец-мерседес. На его капоте, истоптанном пыльными лапами, сидели два кота, гибкие спины вопросительными знаками изогнув, и синхронно, точно на полотне Ренессанса, вылизывали один и тот же бок.

Вова, остановившись возле отделанного резным металлом крыльца, закурил, что-то почувствовав. В голове скользнула какая-то мысль, которую нужно поймать в паутину табачного дыма, обездвижить и тщательно продумать. Легкие разнонаправленно выдули тонкие волокна сизого смога через ноздри, но проворная мысль ускользнула, паутину миновав. Вова почувствовал стигматное жжение на ладонях – всмотрелся: линии судьбы вздыбились шрамами, крапивными ожогами, суля изменения, но какие? Судьба медленно и излишне неряшливо растолковывала свои намерения через свои же знаки.

Вова бросил недокуренную сигарету в изящную чугунную урну и шагнул, сняв с носа солнцезащитные очки, в мяукнувшую дверь, быстро вдохнув пение цветущей липы, раскинувшей крону совсем рядом со входом. Веснушчатая девушка с ресепшена, накрахмаленная тягучим офисным бездельем, хрустела орешками и, расстегнув еще одну пуговку светлой рубашки в крупную красную горошину и отодвинув пачку фиктивных сигарет как повод выйти из офиса, суетливо потянулась к трубке телефона – узнать у директора, подходящее ли сейчас для визита время.

– Чай? Кофе? – предложила Веснушка.

– А у вас есть яд? – обидно незаигрывающе ответил Вова.

Девушка одарила его поощрительным смешком. Директор тем временем дал утвердительный ответ, неожиданно выпрыгнувший из светло-кофейной трубки, плечом удерживаемой у уха Веснушкой.

– Здравствуйте, вы Алена Александровна? Генеральный директор? – с порога забасил Вова, приближаясь к огромному статному столу, во главе полированной глади которого сидела красивая, аккуратная девушка, согласно клишированным предубеждениям, никак на роль генерального не годившаяся.

Алена коротко утвердительно кивнула, быстро оценивающе пробежавшись по внешности визитера, – приемлемо рваные джинсы, футболка агатового цвета, темная джинсовая жилетка, подтянутый торс, черные, вороненые волосы подстрижены под «бокс», горящая хищная чернота темно-карих глаз с янтарной каймой, трехдневная щетина, высокие скулы, харизматичная челюсть, четко очерченное лицо, точно выточенное из гранита.

«Средний рост, средний вес, средний доход – средненький паренек, хоть и красавчик», – резюмировала Алена, тут же вспомнив голос Вовы, слишком низкий, не под стать комплекции – это запоминается.

– Меня зовут Владимир, я представитель группы компаний «Магистраль», я бы хотел подписать документацию, проект и сопроводительные акты. Вот эти с печатью в шапке – наши, их я заберу. А эти – ваши, они останутся у вас. Вот эти акты продублированы и подкреплены к проекту. С вас автограф и печать. И бабки.

– Лавандос по безналичному расчету вам достанется, – коротко, по-деловому улыбнулась Алена, бегло просматривая блеклую скуку бумаг.

Подпись, печать, подпись, печать. Почерк Алены, словно остроклювая колибри точечными движениями гибкой шеи наносила чернила – изящные пальцы в синергичном союзе с гелевой ручкой ловко загибали завитушки букв в цельный орнамент подписи: большая статная «В», за ней в два раза меньшая размером, полная изящества пионер алфавита «а», следом – изначально мягкая «л», сделавшаяся твердотелой, отесанно-колкой под натиском вспорхнувших из ее тела линий, слившихся, однако, в цельную, витиевато-понятную, женственно-утонченную композицию.

Вова, с расстояния в сажень наслаждаясь духами молодой начальницы, их медовым, пряным ароматом, полным росы и бескорыстной свежести и что-то активно напоминающим, рассматривал ее кабинет – стиль большей частью хайтек, дорогая, на грани с дорогущей, мебель; фото в рамке на столе, от которого солено пахнет морем, где начальница в декорациях тропического рая тянет кого-то за руку в сторону утопающего в вечерней багряной заре океана; рядом – крохотная иконка с извечностью умиротворения в глазах старца; кожаная папка «на подпись», ультрасовременный компьютер в одном корпусе с монитором; изящно раскрытая платиновая ладонь держит россыпь визиток, превратно подразумевая доверие; некое подобие водопада в углу, в центре которого, среди дебрей папоротника, буддистское каменное изваяние, игриво зажмурив глазки, играло не то на флейте, не то курило через длинный мундштук.

– Джинсы порезаны, лето… – как бы сама себе сказала нараспев гендир.

– Ага, три полоски на кедах, – отстраненно закончил за нее Вова.

– Так, значит, днем вы специалист, а по ночам таксист? – не поднимая взгляда от бумаг, спросила Алена.

Вова поднял бровь и перестал жевать ментоловую жвачку – внимательно всмотрелся в мягкие черты начальницы, сопоставляя их с имеющимися в памяти образцами. Современная девушка (беспроводная гарнитура всегда что-то нашептывала в ее правое ухо) ростом чуть выше среднего, стройная, исчерпывающе ухоженная, одетая в невесомую шелковую классическую блузу; загорелое лицо ее с плавными, но четко проведенными чертами – аккуратный, чуть вздернутый носик и пухленькие губки, длинные темно-русые волосы и косая челка, глубокие кошачьи темно-зеленые глаза с перламутровыми крапинками, подведенные стрелками, но под глазами умело скрытая косметически кайма теней, в которых обычно прячут глубокие нелады с миром – незначительное, как минутное опоздание, несовершенство совершенного человека.

Внешность Алены ни о чем Вове не сказала – пассажиры зачастую остаются инкогнито, прячась во влажных от перегара тенях задних сидений. Но аромат ее духов давал туманному образу мгновенное преображение, явственно вырисовывая и саму девушку, и ту странную поездку.

– А. Это вы. А вы по ночам спасительница брата, а днем директор конторы?

– Угу. Зачем вы таксуете? Мало платят?

Чик-чик – печать перевернулась в корпусе, точно сделав подъем с переворотом на турнике, и оставила очередной блеклый след в бумажно-бюрократической истории.

– Я не вправе разглашать эту информацию, политика конфиденциальности, – Вова еле заметно улыбнулся. – Платят чуть больше нуля, где-то посередине между волонтерством и благотворительностью. А таксую потому, что пятерки я получаю именно в такси, а нужно было их получать в школе и институте. Хотите – берите меня личным шофером.

– Я подумаю. Такой ценный кадр пропадает. Столько умений, – Алена повела идеально ровной бровью.

– Умений и правда много. Вам бы одно из них очень пригодилось.

– Что же это за умение?

Алена подняла пронзительный, наполненный порочащими предубеждениями взгляд настоящей бизнесвуман.

– Да есть кое-что.

Вова рассматривал лето за окном. Лето, самое сердце времени, звало на улицу хрупкой, еле уловимой мелодией светотеней.

– Какова интрига. И все же, скажите, что это?

В уме Алена быстро пролистала многотомные слова встречавшихся ей мужчин, пытаясь угадать, какие повторит Вова, чтобы «произвести должное впечатление».

– Нет, – отрезал с грубинкой в голосе Вова, переведя пронизывающе серьезный взгляд на Алену.

– Так…

Алена, отложив печать и ручку, по привычке подвесила в воздухе недовольное слово, к которому подлизы-подчиненные оперативно прикрепляли оправдания и разные словесные ходы, чтобы смягчить начальницу.

– Нет – это значит «нет», – вновь отрезал Вова еще более убедительно басом. – Может быть, как-нибудь в другой раз, и то, если суеверной судьбе будет угодно.

– Вау. Здорово.

Алена не угадала – ей никто никогда не говорил «нет», тем более два раза подряд, и ей это страшно понравилось.

– Вот ваши бумаги.

– Спасибо, до свидания.

Вова уверенно зашагал к выходу.

– Свидание будет, только если судьбе будет угодно. Как вы сказали. Хоть подсказку дайте, – прикрикнула она вслед Вове.

– Ничего нового. Следуйте за белым кроликом.

Вова подмигнул и вышел из широкого, светлого кабинета.

Алена, немного озадаченная молодым человеком и его двойным «нет», встала из-за стола, прошлась по кабинету и направилась к просторному чистому окну – за ним зеленые кроны подпирали куполообразную синеву неба, а вальяжное, норовящее соскочить с грани солнце вплетало ниточки света между ветвей, просвечивая насквозь широкие, жилистые листья. Лето начиняло здоровой беспечностью все, к чему прикасалось, искрилось и играло сочными красками за бликующим окном.

Алена, запросив у Веснушки кофе латте, добро улыбалась, просматривая последние фото, выложенные в Сеть застывшим фрагментом воспоминания, в котором по-субботнему нетрезвый брат по обыкновению принял лишнего, наговорил лишнего и сделал много лишнего в клубе. А она по обыкновению геройски спасала его из очередной передряги. Брат всегда был на короткой ноге с глупостями, считая их началом приключений. Особенно с тех пор, как родители погибли. И она активно участвовала в глупостях брата, как бы отговаривая его и пытаясь остановить, но на самом деле получая ни с чем не сравнимое удовольствие от выходок брата Алекса, которые действительно иной раз перерастали из авантюры в эпопею. У нее самой не было смелости быть отвязной. И, как ей казалось, не было смелости быть настоящей, быть искренней. И не важно, кто что подумает. Но в этом псевдобунтарстве она нехотя прослеживала тонкую нить тоски по родителям – они уже ничего не могут запретить и прочитать мораль, а значит, нужно вести себя так, словно тебя отправили в лагерь на лето и можно жить на полную/оторвиивыбрось, а когда лето закончится, вернуться домой и сказать, обнимая родителей, что вела себя хорошо. Вот только когда лето закончится, родителей не будет дома.

Алена отмахнулась от назойливой реконструкции ослабевшего чувства потери, в рельефную глубину которого иной раз страшного всматриваться, – ловкие мысли о потере родителей лезли в ее рассуждения постоянно, без элементарного спроса и разрешения. Лезли из каждой незначительной детали, из оброненного слова, из незнакомого взгляда, из огонька зажигалки перед сигаретой. После мысли крепли. И вот, наблюдая извечно пьяный полет пестрой бабочки за окном, внезапно всю голову отрезвляюще заполоняют уже не такие страшные, но до тошнотворного отвращения надоевшие мысли о падающих с неба вместе с разваливающимся самолетом закрытых гробах. И горькое, бесконечно горькое похмелье любви к самым дорогим людям, которых больше нет, оседает прохладным пеплом в голове.

Алена вздохнула полной грудью, задержала дыхание и перевела мысли на другой путь.

«Странно только лишь, что, когда я в ту ночь вытащила брата практически на себе из клуба, никто не останавливался, чтобы подвезти нас. Да, брат, не стоял на ногах. Но мы выглядели как всегда идеально. Стильно и дорого. А это обещало любому водиле солидный кэш. Как уже часто бывало раньше. Но не тогда. Все ехали мимо. И только этот Владимир с низким голосом остановился. Странно», – Алена в раздумьях покручивала давно остановившиеся часы на запястье, обрамленные золотым браслетом.

Телефон на ее широком черном столе пронзительно завибрировал, точно кто-то был заперт внутри. Так и оказалось – внутри устройства томилось сообщение от недорогой подруги Юли:

«Дорогая, быстро открой гугл-карты и найди мой любимый рестик на Малышева и присмотрись повнимательнее!!!)))))»

Алена, вздохнув, открыла карты, вбила адрес и стала рассматривать просторные окна ресторана.

«Очень расплывчато, а лица вообще все в мозаике, кто там?» – без толики энтузиазма написала она в ответ.

«Это Я с Ларгой!!! Прикинь!!! Нас прям в цвет сфоткали))))))».

«Вау…»

Юля прислала еще сотню сообщений, смакующих, подавившись слюной, свежайшую сплетню и пищащих от восторга и восхищения закрытыми скобочками, но Алена перестала читать, начиная с третьего. Вместо этого она следовала по улицам и проспектам города вместе с причудливой фотомашиной. Клубы, бары, рестораны, лофты, дома друзей и знакомых… Сколько приятных, теплых воспоминаний, сколько веселья и куража – стены их ломились от нетривиальной событийности минувших дней и ночей. И все же… Что-то не так. Препарируя каждый момент, Алена ощущала среди обнаженных эмоций и широких спецэффектов отсутствие чего-то важного, того, чего раньше не было, того, в чем она раньше не нуждалась.

Прокатившись по памятным местам, она вбила адрес своей улицы. Проехалась по ее архитектурной выверенной мелодичности: чистый асфальт, облагороженные тротуары, ухоженные дворы, подстриженные кустарники. А вот и дом, милый дом – шикарный, просторный особняк, воцарившийся на внушительной территории, сокрытой от посторонних глаз могучим забором, – фотомашине, как и всем чужим взглядам, не нужно видеть, что внутри. Ни синей широты бассейна, ни бани в отдельном доме, ни просторного гаража на четыре элитарных автомарки (две из которых почти всегда стояли без движения), ни эксклюзивных бильярдных столов из массива дуба в подвале, ни винного шкафа с коллекционными винами, ни мебели премиум сортов дерева и кожи, ни ультрамодных гаджетов системы «умный дом», ни пресловутого антиквариата, ни…

На фото в интернет-картах Алена увидела человека, стоящего у ворот их дома, – бледно-зеленая панама, надвинутая на самые глаза, небольшой рюкзак за спиной, безвкусная серая рубашка в большую клетку и странные шорты с множеством карманов. Алена узнала его, несмотря на вымазанное мозаикой лицо, это был Леня. В их с братом компании он был известен под прозвищем Курьер – за денежное вознаграждение он добывал и привозил разного рода приятные для души и тела вещества.

Кое-что смутило Алену – Леня стоял в странной, неестественной позе, ссутулившись и сильно задрав голову вверх, как будто в обреченной попытке силился заглянуть за ворота. Его пальцы при этом были сильно оттопырены, а руки максимально напряжены – излишне возбужденные мышцы с вплетениями вздутых жил подчеркивали нездоровую телесную реакцию, бросающуюся в глаза даже на фото со слабым разрешением.

«Что этому дураку здесь нужно?» – нервно подумалось Алене. Плавное движение компьютерной мыши переместило ракурс – Леня бесследно исчез.




4


– Да господи боже ж мой, – изумилась Алена, не сразу узнав Вову. – Ты за мной шпионишь, что ли?

Они встретились на стройплощадке элитного жилого комплекса у синего вагончика прорабской: мелкозернистый песок под ногами, клубящиеся вихры строительной пыли, отрывистые трели перфораторов и отбойных молотков, задушевно матерящиеся электрики, запустившие руки по локти в подстанцию, вальяжно курящая бригада дорожников, сидя наблюдавших, как один тощий паренек, явный новичок, дает команды умелому экскаваторщику, выдирающему старый, еще советский бордюр из полотна разбитой дороги филигранной работой огромного ковша.

Вова приподнял угнетенную каску на вспотевший лоб. Делегация риелторов чинно проследовала к выходу, Алена задержалась.

– Этот же вопрос я хочу задать тебе.

Вова так же лихо сузил личные границы до «ты», пустотелый формализм отбросив, и хлопнул по карманам потрепанных рабочих штанов в поисках пачки сигарет – левый карман податливо изогнул спину, подсказав, где прячутся белые гильзы, заправленные сизым отравляющим, но крайне приятным дымом.

Алена ловко поправила красное короткое вульгарное платье с серьезным декольте, формы упруго подчеркнув. Рабочие со всей стройки, не стесняясь, пялили глаза на ее длинные голые ноги, пошло пробегались по четко очерченным изгибам ее тела, надолго останавливаясь на гипнотизирующем взгляд вырезе, бегло поднимали взор на лицо, теряли фокус и тут же снова возвращались в манящую глубину декольте. Алену же это вожделенное созерцание совершенно не смущало – наоборот, она считала, что раз уж ты родилась розой, будь бодра донести свою красоту до каждого черствого сердца, и пусть оно оттает, ведь только живые сердца способны на хорошие поступки. И пусть эти простые, суровые мужичища смотрят на нее, на их хрупкую противоположность, и пусть их ожившие сердца щемит от красоты.

– Тебя брат мой нанял, а ты типа мегаработник и всегда там, где я?

– Че? – невероятно недовольная гримаса на лице Вовы ответила на вопрос лучше любых слов.

– Да я шучу, – легким движением отмахнулась Алена, хотя вполне допускала, что это очередной идиотический розыгрыш брата.

Алекс часто устраивал ей разного рода проверки на «вшивость», чаще употребляя термин «шкурность», в котором «больше смысла». Последний раз, в сочельник со снегами и растопленным вертепом, он подговорил своего приятеля заморских кровей предстать перед сестрой в роли миллионера с широкими материальными жестами, стилизованными под прилив нежных чувств, с целью соблазнить ее и доказать, что все девушки падки на деньги. Но приятель плохо отыграл свою роль, а деньги и их производные Алену волновали мало. И срывающий покровы план Алекса претерпел фиаско.

«А сейчас, видимо, роль миллионера возложена на паренька из трущоб», – Алена оценивающе пробежалась по внешнему виду Вовы.

– Ты… Мы же можем на ты? – задала вопрос с заранее заложенным ответом Алена, задним числом пытаясь соблюсти этикет.

– Угу, – коротко кивнул Вова, заложив зажигалку в пачку сигарет, которую, в свою очередь, поглотила прорезь рта кармана.

– Ты сменил работу? Здесь платят чуть больше нуля?

Алена улыбалась, вспомнив о двойном «нет». Она придумала дурацкий стишок в тот день: «Вов, привет. Что за секрет с двойным нет? Ну что за бред. Нет на нет – это да. Балда. Парам-парам-па…» (В этом месте рифмовочные способности Алены закончились.)

– Нет. Просто у меня три работы, – ответил уставший, загорелый Вова, выдув полупрозрачные волокна дыма вверх.

Загар Алены, отлитый из бронзового солнца островного курорта, что «подальше отсюда», примерился к Вовиному – «что ж, вполне недурно».

– А зачем три? – очень искренне удивилась она, в уме пытаясь растянуть сутки на три восьмичасовых рабочих дня. Получилось.

– Я хочу стать миллионером. Миллионером из трущоб. В лотерею мне не везет, поэтому так. А ты здесь какими судьбами?

Вова смотрел Алене строго в глаза, ни разу не опустившись ниже.

– Суеверными как раз, – мигнула длинными ресницами Алена, аккуратно смутившись от совпадения своих мыслей и Вовиных слов. – Квартирку присматриваю. В доме надоело жить, с ним мороки много. А ты типа… строитель? Видишь, судьба знала, что я буду покупать квартиру в этом доме, а ты строил ее для меня, и вот мы снова встретились.

Она беглым взглядом прошлась по внешнему виду Вовы: уставшая оранжевая каска с привязанным к ней «шахтерским» фонариком венчала голову, пыльный, закатанный рукав синей измученной робы смахнул грязный потек пота со лба, а разодранные перчатки на бронзовых руках, исполосованных белыми, не загорающими ниточками шрамов, почему-то отождествились у Алены с американскими бездомными, греющими руки у горящих мусорных баков.

– Ох, уж эта судьба-злодейка.

– Ладно, я вижу, что юмор сейчас не очень уместен. Особенно про судьбу.

Алена улыбалась, но все же скрестила руки на груди. Точнее под. И притягательный вырез стал еще более заметен. Послышались разносторонние томные охи, кто-то из работников, споткнувшись, упал.

– Юмор всегда уместен, – Вова тяжело затянулся сигаретой, представив, что курит тлеющее июльское небо, застывшее в расплавленной полумиражной латуни полудня. – Особенно жизненный.

– Неужели? – Алена перевела руки на бока, а льстящий настроению летний ветерок набросил несколько тонких прядей ей на лицо.

– Знаешь, у жизни очень скверное чувство юмора. Но если ты не будешь смеяться над ее шутками – тебе пиздец.

Вова впервые за их недолгую встречу улыбнулся. Но невеселая дуга улыбки уже через секунду стала линией.

– Мысль интересная. Я, кстати, еще не встретила белого кролика.

– Значит, время еще не пришло.

– Время для чего?

Алена носочком ножки аккуратно нарисовала на дрожжах строительного песка, из которого вскоре взойдут новые дома, знак вопроса, не пожалев лоска дорогих блестящих туфель.

– Время разрушения астральных и ментальных оков.

– Вальпа! Ну пошли!

Поверх Вовиных слов раненой птицей закричал с проходной упитанный малый в круглых очках, облаченный в стильные синие брюки и гротескную рубашку цвета индиго, млеющие в неимоверном напряжении пуговицы которой сдерживали идеальную выпуклость изощренно-дивного живота – малый как будто только что проглотил маленькую планету.

– Тебя уже заждались вон те увеселенные достойные мужи.

Вова кивнул глазами в сторону раскрытой настежь двери проходной, где толпилась пестрая компания.

– Аленушка! Вальпушка! – не унимался упитанный кругляш, броско перекинув пиджак через плечо и тряся львиной шевелюрой, от которой явно был без ума.

– Без фамильярностей попрошу! – деловито прикрикнула Алена в ответ, пригрозив кулачком. – Ну пока. Меня ждут назойливые риелторы, которые питают особую, ни с чем не сравнимую любовь к моим деньгам, – сказала Алена со староманерным ударением в «деньгах».

– Вижу. Пока-пока. А мне пора вернуться на проклятые копи. Хотя подожди. Вальпа – это твое прозвище? – Вова прищурился, переместив любопытную сигарету из одного уголка рта в другой.

– Да, но так меня называют, чтобы раззадорить. Не люблю эту кличку. Для меня это именно кличка, – Алена нахмурила точеные брови.

– А вы, Алена Александровна, случайно обучались не в меде? – подвесил на тонкой нити наводящий вопрос Вова.

– Именно там, в УМГУ.

– А. Ясно. Ну пока.

Вова бросил обугленный окурок наземь и притушил его дотлевающий огонек подошвой.

– Ты опять не скажешь, зачем тебе эта информация?

– Нет. Сначала найди белого кролика, потом поговорим.

– Интриган. Пока-пока. Строй на совесть, мне тут жить, – подмигнула Алена, уходя.

– Как прикажите-с. И это уже тройное «нет», – бросил Вова вдогонку, а Алена, уже взятая под руки синим костюмом, ухватила фразу краем уха, бросив ее куда-то в глубины подсознания.

Смеющаяся, развеселая компания покинула запыленную духоту стройплощадки – укротители жизни и победители судеб, больше напоминающие ряженых, нежели серьезных бизнесменов, выпорхнули за дверь проходной прочь.

– Это че за клякса? – спросил подошедший напарник и друг Вовы, грузный, широкоплечий, коротко стриженный, бородатый Евген, на лице которого каждый день появлялась новая конопушка.

– Да так. Типа знакомая чикуля.

Вова проводил Аленин вильнувший зад благосклонным взглядом. То же сделала вся стройка.

– Она прикольная, – продолжил Евген, хитро сузив взгляд и сбросив с плеча впечатляющую бухту кабеля. – Только довольная чересчур. Так и хочется ей мокрой тряпкой по заточке приложиться. Прешь ее?

– Зачем, если есть ты?

– Ты ж моя мокрощелочка. Ну она солидная. На хромой козе не подкатишь. Ты по бабкам потянешь ее? – справедливо сомневался Евген, перекинув спичку из одного уголка рта в другой.

– Если бы я ждал, пока у меня появятся деньги на баб, я бы давно умер от девственности, – уверенно парировал Вова.

– Хорошо сказал. Теперь дай мне курить и расскажи во всех отвратительных подробностях, как ты трогал ее за самые укромные местечки.

– Держи. И слушай историю настоящего мужчины, – рассмеялся Вова, протянув другу сигарету.




5


Планета подставила свои упитанные бока летнему солнцу, смазав их защитным кремом облаков, но слои нанеся неравномерно, – беззащитная полоска в аккурат легла на гряду Уральских гор, дав зеленый свет потирающему руки меланину. Распаленный зной морил жаждой и притупленным ощущением напрасно сжигаемого времени, по улицам неспешно катясь налитой летом босоногой негой, за скобки вынеся все взвешенно-основательное и излишне взрослое. Лето дурманило, играло, пудрило чудесной пыльцой беззаботности, выдумывая миражи в янтарной полупрозрачности дня.

Вова шел в центр города. Шлепающие вьетнамки, мелкая моторика пальцев, поигрывающих цепочкой с ключом от дома, краски, сочащиеся из воображения. Неприкаянный, он шел на важную, если не судьбоносную встречу со старым другом. Шел пыльными мостовыми мимо скачков изгороди, мимо теплых лужаек с широким лоном зеленых, некошеных трав, мимо оплетенного сеткой рабицей запустелого сквера, умело благоустроившегося среди бетонного моря города. Несведущий в беззаботности, Вова на долю секунды ощутил ее дыхание в появлении радуги в угловатом фонтане поливающей машины – дугообразная, шумящая всеми цветами спектра, своим появлением она напомнила о краткосрочности чудес, на которые так скуп обозленный на людей рок.

За сквером, полным до краев лени и зелени, засеменили каменные дорожки к постройкам – дома людей, хорошо прогретые, томились в духоте сбитых улиц. Вова шел. Череда ног. Движения рук. Правая-левая. Шаг за шагом. Шаг в шаг. Эхо шагов медленно подползало к основному звуку цеплявшихся за мир подошв. Резонанс и негодование: как же бесит человек, идущий нога в ногу с тобой по одному тротуару длительное время. Менять скорость глупо, можно разве что остановиться, завязать завязанные шнурки. Или перейти на другую сторону. Вова, пройдя обильно усыпанные годами и окурками посеребренные нити трамвайных рельсов, остановился у края проезжей части – красный человечек упер руки в боки. Бесящий человек тоже решил перейти дорогу именно на этом перекрестке. Сволочь.

Вова осмотрелся. Разветвление дорог. Линий. Судеб. Выбоины дорожного полотна неказисто заштопаны новым слоем темно-серого асфальта, от которого еще исходил приятный технический аромат. Линии разметки, бьющие ровным пунктиром, обновлены свежей краской, где старая уподобляет себя белой уставшей тени, а глубокие ветвящиеся трещины, напоминающие о неотвратимости фатума, замазаны битумом и ни на чем не основанной уверенностью в завтрашнем дне.

Зеленый человечек вальяжно зашагал в черном круге. Вова сделал шаг на серую твердь полотна дороги. Его ладони коснулась чужая нежная рука – пробежал разряд, опаливший, опожаривший кожу, – ткань пространства оказалась прорванной на миг, пульс времени замер, во вселенной на мгновение осталось лишь два человека. Вова резко одернул руку, обернулся и испепелил взглядом идущего рядом человека – бескровное лицо альбиноски с библейски ангельскими чертами, слепленное из гипса, высеченное из белого камня. Длинные белесые волосы до пояса, босые ровные стопы. Одежды ее легкие и невесомые, точно сотканы из пепла и ветра. Ее голос – певучая гипнозная дымка, сквозь которую не зримы недостатки мира, зазвучал в голове Вовы, из уст альбиноски не вырвавшись.

«Я просто хотела убедиться», – подумала она.

«В чем?» – неприветливый, щетинистый голос Вовы басом зазвучал в ответ в ее светлой головке.

«В том, кто ты. И понять, это призрачная отрешенность или тотальная вовлеченность?» – ответила она, ступая следом за Вовой по полосатой зебре.

«Это не важно. Все – ветер».

«Пусть так. Знаешь, твои мысли закрыты недостаточно. Любой телепат может их слыш…»

Вова скрылся за стеклами темных очков, до того продетых дужкой в петличку джинсовых шорт, и мысли альбиноски стихли. Он лихо свернул в драматично выпачканный сажей летних густых теней закоулок и сквозь длинную, прохладную арку-артерию выскочил на соседнюю улицу, обернувшись, не идет ли следом библейская статуя? Не идет. Не досадное упущение.

Вова на ходу осмотрел ладонь – кожа, богато стройкой одаренная порезами и мелкими ранами, сделалась идеально ровной – ни ниточки-царапинки, ни размазанных румян ссадин, ни даже закостеневших рубцов турниковых мозолей – ладонь блестела новизной, и даже на секунду показалось, что привычное осязание обрело вдруг девственную первозданность и неопытность.

Двое друзей встретились в суетливом центре, на тротуаре, у известной кофейни, там, где деревья зеленью закрывали солнце, растягивая длинные, раскидистые ветви и насыщая воздух студеным кислородом.

– Коди, привет, – Костик Жожоба, прохлаждавшийся под крылом широкой тени, добродушно приветствовал Вову. – Я тебя давно дожидаюсь, где ты шароебишься?

Друг Вовы – молодой человек с недлинными русыми волосами, светло-серыми лукавыми глазами, хамовато задранным подбородком, чуть угловат, изящно нелеп, безграничен взглядами, тусовок и клубов люб, идей и начинаний мот и транжира денег, которых у него почти никогда не бывало.

– Привет и тебе, Коди, я был непосильно занят затхлым, убогим одиночеством.

Вова крепко пожал руку Костика в ответ, улыбаясь по-дружески широко и искренне.

– Я взял тебе капучино, стильный напиток, это «Старбакс», хоть попробуешь. Туда бомжей не пускают.

Костик пожал плечами и протянул Вове левой рукой стаканчик с ароматным кофе, но папку с бумагами оставил под мышкой, встав вполоборота так, чтобы вероломный Вова не смог ее достать.

– Спасибо, но не заговаривай мне зубы лирическими отступлениями заблудшей молодости. Все путем?

Вова взял кофе торопливым движением и его отпил, не отводя горящих глаз от упругой папки бумаг.

– Пей свой кофе, остальное ветер, – Костик занизил голос, изображая «мудрого» Вову.

– Заебешь, уважаемый, – Вова драматично закатил глаза, цокнув.

– В этой папке, – Костик, унимая плавный тягучий слог, прижал бумаги к груди по-домашнекотовому и принялся гладить длинными пальцами, – до крайности интересная информация. До жути. Но сначала поговорим.

– Об чем?

Вова ерзал в нетерпении, в такие моменты чересчур остро ощущая, как запертое внутри часов время, намотанное на пружинистые механизмы, истошно трещит замедляющимися по чужой воле шестернями.

– О твоем уродском мировоззрении, – Костик принялся вдохновенно паразитировать нагромождением слов на расходящейся трещинами выдержке друга. – Оно такое же стремное, как запаска на японских машинах. Как проект бюджета нашей страны. Как культ отсутствия личности в социальном пространстве нынешнего века. Знаешь, что писал об этом Лев Толстый?

Вова междометийно возвыл к небесам и хватким, точечным движением вырвал папку из лап Костика. Отойдя на пару метров, он отгородился от друга спиной и принялся жадно листать, впиваясь остро наточенным карим взглядом в печатные последовательности букв, хранящих в себе секрет.

– Я надеюсь, здесь есть ТО, что мне нужно?

– Несомненно, – светился довольным лисьим прищуром и элегантной ухмылкой Костик, глубоко затянувшись электросигаретой.

– Так. Это что, реальная фамилия?

Вова поднял озадаченный взор на друга, обернувшись.

– Ну да, – Костик утвердительно кивнул с захлестом, важно одернув ворот поло мятного цвета. – Отдаленно напоминает одного известного автопроизводителя. Но это точно. Я проверял. Она главная. Или он. Это они мутили в то время эти конторы-однодневки по черному риелту. А потом растворялись в небытии. Я пробивал эту фамилию – во всевозможных базах данных ее нет, думаю, они залетные. Или какие-то сногсшибательные ёбургские нелегалы. Но за последние десять лет инфы о них вообще нет. Они либо все умело потерли, либо их приняли, либо они дали заднюю за бугор, либо, что вероятнее всего, криминальный элемент применил к ним кару возмездия свойственными им методами.

– Все равно продолжай искать, с такой-то фамилией где-то что-то всплывет, – Вова с увесистым хлопком, практически пощечиной, закрыл папку.

– По весне все всплывает, Коди, – Костик активно гримасничал, – а уже лето дымит кострами. Это тебе ничего не даст. Хата твоя просто стоит и демонстративно пустует который год. А ключа у тебя как не было, так и нет. И так уже сколько? Пятнадцать лет? Знаешь, одержимость – это всегда личный ад.

– Я не пойму, ты че, ягоды попиздики обожрался? – забавлялся Вова. – Как найду ключ, так и начнется долгая и счастливая жизнь. Каждому из нас. Я не спешу. Надо будет – подожду еще пятнадцать лет.

– Да ты че.

– Топор в очко. Привет! – Вова перевел взгляд за спину Костика и махнул приветственно папкой.

Алена, выпорхнувшая из кафе, легкая и как будто сотканная из лучей солнца, ответила тем же, подняв стаканчик с кофе, в этот раз не особо удивившись встрече с Вовой, ибо уже приелось, и поспешила к дорогой сердцу и ценой машине, вежливо пискнувшей, моргнувшей сигнализацией, и, точно верная собака, послушно оттопырившей уши-зеркала.

Костик, медленно соображая, обернулся и стал пристально искать того, кому было адресовано Вовино приветствие: взгляд его, опошлившись за мгновение, выловил из летнего зноя стройный силуэт Алены, стесненный затейливо коротким желто-бурым платьицем, и многократно его обвел. Дверь машины хлопнула, дав ментальную пощечину закусившему губу Жо, его не смутив, – восторженный, лелеющий взор, капая похотливой слюной, наделал кипу снимков для довольной памяти.

– Фигасе! Ты в тайне разбогател или просто водишь дружбу с дьяволом? Эта куропатка чертовски хороша! – выпученный большой палец Костика подкрепил слова.

– Набожный дьявол предложил сделку – провести с ней жизнь, но больше никогда не увидеть тебя, или наоборот. Я выбрал второе.

– Что второе? – сконфузился друг. – Провести со мной жизнь? Это мило, конечно, но я надеялся не быть вовлеченным в гомосексуализм. Хотя если бы передо мной стоял такой выбор, я бы тоже выбрал тебя, друг. Хочешь поцелуемся?

– Да!

Друзья синхронно рассмеялись, а их отточенный годами пошловатых шуток смех резонировал мелодичной молодостью звона.




6


– Ба, привет! – крикнул раскатисто с порога Вова, снимая пыльные вьетнамки. – Куда картошку?! На балкон?!

– Да, Вован, тащи на балкон! – отозвался ватный голос бабушки из-за плотно закрытой двери кухни, сквозь матовое непроглядное стекло которой виднелся ее близорукий сидящий силуэт.

Вова оттащил на плече пятнадцатикилограммовую сетку землистой, но без гнили картошки и плюхнул ее на кафельный пол застекленного балкона, сопящего в темноте зреющего, повзрослевшего вечера.

– Ты че дверь заперла… – Вова осекся, едва сделал шаг на кухню, прищемив хвост разгильдяйской тени распахнутой дверью. – Бабуля. Ты думаешь, это очень смешно?

Рядом с сидящей на ветхом стуле бабой Томой, очень старой, но крайне активной женщиной, видевшей жизнь под всевозможными углами, сидела обескураженная, привычно безупречная Алена, поместив Вову в не менее округлую форму удивления, чем он ее.

Бабушка на пару со старым советским сарафаном, в который была облачена и на пару с которым явно испила эликсир долголетия на брудершафт, залилась злодейским голливудским смехом.

– По крайней мере, ясно, чьих это рук дело, – продолжил Вова, опершись плечом на дверной косяк и деловито заложив руки в карманы темных джинсовых шорт.

– Привет, – растерянно произнесла Алена, осторожно глотнув чай, а аккуратный румянец смущения поцеловал ее в обе щеки. – Так вот о ком шла речь. Этого медиума, баба Тома, я знаю.

– Да неужели?! Совпадение? Не думаю!

Бабушка по новой залилась язвительным хохотом под неодобрительный вздох и закат глаз Вовы.

– Тебе в стендапе пора выступать, – басил он излишне серьезно. – Бабушка провинциального медиума.

– Бери табуретку, – баба Тома перевела снисходительный взгляд сначала на Вову, затем стрельнула глазами в потьмы коридора, – большего не заслужил, и подсаживайся к нашему столику.

Вова удалился за стулом в прихожую, полную тесных, таинственных теней. Алена бегло осмотрела (теперь уже через призму появления явно имевшего отношение Вовы) убранство кухни, за окном которой мглистые сумерки кутались в теплый летний вечер, поднимая круглый флаг молчаливого спутника нашей планеты. Теперь в глаза Алене бросились ранее почему-то не замечаемые чрезмерные рачительность и экономность, засквозившие из каждого предмета, утвари и вещества в склянке, даже из терпеливых замираний и возгораний бабушкиной папиросы.

– Вы хорошо выглядите, курение вам совсем не вредит, я смотрю, – комплиментарно произнесла Алена.

Слишком молодое лицо бабушки – на нем не было ни бородавок, ни старческих волос, ни перекошенных черт, были лишь изящные морщинки, но не ветхие штробы, а аккуратные, в чем-то даже симпатичные линии, в бороздках которых покоился пожатый жизненный опыт.

– В моем возрасте все только на пользу, это в молодости все вредно, – вывела житейскую мудрость улыбчивая баба Тома, махнув рукой.

В дверной проем просочился сначала четырехпалый табурет, оббитыми ножками вперед, а лишь затем Вова.

– Что будем пить, девочки? – кокетничал он, деликатно сев между дамами.

– Ого, – удивилась Алена. – Мне бабушка только чай обещала и какой-то нереальный кофе сразу после.

– Все так, но потом можно и по сто пятьдесят опрокинуть, – бывало произнес Вова и, встав, взял себе чашку с нарисованным волком «Щас спою» из бежевого навесного шкафа, залил заложенный в нее чайный пакетик клубящимся кипятком, бархатно-байховым ароматом кухню наполнив.

– Ну так, бабуля, расскажи-ка мне в двух словах.

Вова, размеренно размешав завар стройной ложечкой изящно потемневшего серебра, дул на горячую поверхность напитка, встав и облокотившись на подоконник, выверенно заставленный горшками с зеленью широколистных домашних цветов.

– А что тебя интересует, Вован? – наигранно удивилась бабушка. – Это Алена, пришла погадать, а я ей наобещала молодого, зеленого, но энергичного медиума для решения «прочих» вопросов.

– Это каких, например? – басил Вова, косо прищурив взор, мокнув его в чай.

– А самых разных, – баба Тома махнула рукой с зажатым меж пальцев дотлевшим огарком папиросы. – Что ты портишь мой образ таинственной, мудрой провидицы, а, бестолочь стоеросовая? Передай мне мои сиги. И жигу свою модную дай.

Вова протянул бабушке до того спокойно дремавшую на подоконнике пачку «Беломорканала», запасы которого никогда не иссякали в этом доме еще со времен оттепели. Зажигалку отдал свою – в металлическом корпусе, с выгравированными узорами певучего орнамента и откидной, породисто щелкающей крышкой. Бабушка запустила в легкие низкие, сладкие ноты грубого табачного дыма.

– «Беломор» бы спас этот мир, – блаженно вдохнула баба Тома, рассматривая зажигалку внука. – К гадалке не ходи…

– Только если в него «план» забить, – пожал плечами Вова, отпив напиток. – От твоего чая во рту привкус гашки.

– Гашки? Ты глянь на этого наркомана?! – иронично возмутилась бабушка. – Так, вернемся к нашим баранам.

– Каким баранам? – прервал Вова. – «План» мой пропал опять. У меня в загашнике «корабль» был припрятан, другу на день рождения хотел подарить. Ты про это случаем ничего не знаешь?

– Это ты про гнитник из твоих беспонтовых старых шмоток? – распрыскивала мелкие насмешливые слова баба Тома. – Так я все разобрала. А «план» скурила с бабками у подъезда!

Алена сохраняла обескураженное безмолвие, не зная, как реагировать и что сказать.

– Да ничего не надо говорить, – Вова ответил на вопрос, который Алена не задавала вслух.

– Ты глянь на него. Ишь. Мыслечет прям, – язвила бабуля. – Этой мажорке тут нужно то же, что и всем остальным.

На сухих губах бабушки заиграла улыбка победителя.

– А вот мои мысли читать нечестно, бабуля, – раздосадованно поюлил Вова. – Ты-то свои скрываешь.

– Я не мажорка, – открещивалась от липкого нелюбимого ярлыка, прошедшего апгрейд современными пороками, Алена.

– Я этого не говорил. А мысли не считаются. Думай как хочешь, а говори культурно. Это такая английская поговорка. Так что назовем тебя «девушка из высшего общества», – нараспев произнес Вова, прощелкав пальцами в такт.

– Трудно избежать одино-о-о-очества! – подхватила песнопение бабушка.

Алена потупила взгляд, никак не ожидая подобного развития событий: гадалка, которую ей советовали самые проверенные люди, должна была просто рассказывать о прошлом и будущем, погадав на кофе или Таро. А здесь бушевали спектакли.

Бабушка, основательно прокашлявшись от последовавшего за пением хохота, который, как и «Беломор», лучше всего прочищал ее легкие, бодро встала и достала из шкафа медную турку, облагороженную изысканной арабеской. Засыпала пахуче-ароматный кофе, заранее помолотый в древней ручной кофемолке. Отвернула смеситель – раздалось урчание, но вода пошла не сразу: предварительные ласки отопительной системы сбили привычный ритм водоснабжения дома.

– В идеале бы по-турецки варить, на песочке. Но откуда такая роскошь. Сахара сколько тебе, Леля? – бабушка занесла над туркой ложечку, без горки наполненную крохотными белыми гранулами, вполоборота развернувшись к гостье.

– А без него можно? – немного замявшись, но все же с уверенным отрицанием в голосе ответила она.

– Кофе без сахара? – изумилась бабуля, пронзив Алену взором карих, чуть подслеповатых глаз, которые, как казалось Алене, видели рентгеном насквозь все вокруг, особенно людские грешные души.

– Это так модно сейчас. Считать калории. Быть в форме. Заниматься йогой. Ходить на фитнес. Правильно питаться. Вести блоги. Считать лайки. Быть в оппозиции. Не уметь готовить. Не хотеть работать. Не есть сахар, – вставил, риторически зевнув, реплику Вова, глядя в окно, за которым лето налило соком ночь.

Алене показалось, что он был в реальном мире лишь одной своей частью, другой же – в мире потустороннем, далеком и непонятном. Или просто мелькнувший из окна запах сирени вырвал память из его тела и бросил в прошлое.

– Все так. Мне за фигурой нужно следить, – высказала свою правду Алена, желая добавить, что умеет готовить, но готовить она умела действительно абы как.

– Ладно, и так сойдет, – бабушка отмахнулась от предрассудков современной молодежи сакраментальной фразой, объясняющей многие процессы в стране.

Густой кофейный аромат наполнил кухню до самых краев, даже немного перелившись через форточку на вдохновенно вдыхающую запах ночную улицу.

– Готово! Тут кофе, – бабушка переливала парящий напиток из турки в чашку, со смаком облизывая тонкие, сухие губы, – кровь японских девственниц, тертые сердца панд и корица. Но зато без сахара. Пей!

Бабушка шваркнула фарфоровую чашку о деревянную твердь стола – та нарезала, танцуя, несколько аккуратных завитков и застыла аккурат напротив гостьи, ни капли «черного золота» не пролив.

– Бабуля, че ты пургу несешь? Графиня думала, что ты серьезный специалист по прошло-будущей проблематике, а ты… – негодовал Вова.

– Глохни, щенок, – грубо оборвала баба Тома, и свет резко стал вполовину темнее.

– Ну ты хам… – Вова надул щеки, цокнув.

Китайский колокольчик, висящий на красной нити у окна, неспешно перебирал полутона на легком, молчаливом ветру, сочившемся из форточки, – ноты удлинялись, занижались и ширились. Дым бабушкиной папиросы, ватно загустев, завис в воздухе без движения – казалось, само время смущенно замерло, попавшись в его хваткую сеть.

– Так, – бабушка вмиг сделалась серьезно-мрачной, кожа ее побелела, в глазах проступила сизая слепая дымка. – Допивай и показывай мне осадок. Потом фото.

Алена быстро допила черный, точно ночь, кофе, даже не заметив, что горячий, источающий густой пар напиток совсем не обжигает ее нежных губ.

– Допила? Давай. Хорошо, – бабушка крутила в руках чашку, всматриваясь в понятные только ей знаки. – Три буквы «А» вижу. И одну «В». Первые две буквы рядом друг с другом, а потом «В» как будто отделяет их от третьей «А». С чем у тебя связаны эти буквы?

– Ну… Имя брата и родителей? – предположила, на мгновение задумавшись, Алена.

– Так. Говори дальше, – баба Тома как будто смотрела сквозь Алену.

– Я… – замялась она, взглянув в глаза бабушки и прочтя в них невозможность утаиваний, быстро подменила первоначальную выгодную мысль другой, более искренней. – Это самые близкие мне люди. Но родители умерли. Брат мне вместо всей семьи остался. Он мне и за отца, и за маму теперь. Тянет бизнесы папы. Я – пару маминых. Мое имя тоже на «А» начинается… А буква «В» это, наверно, первая буква нашей фамилии. Какое-то семейное древо получается. Так?

– Так, – кивнула баба Тома, прикусив папиросу в уголке рта. – Может быть. Но буква «В» стоит между двумя «А», стоящих бок о бок, как будто отделяя эти две от другой буквы «А».

– Я не знаю… – взгляд Алены помутнел, потеряв сосредоточенность. – Наверно, здесь погибшие родители стоят отдельно от брата…

– Хорошо. Допустим, так. Давай фотокарточку, – строго командовала баба Тома.

Алена расстегнула пухленькую сумочку и извлекла семейное фото, где они с братом еще совсем юнцы, а родители искрятся молодостью. Счастливая семья на фоне океана в тропическом раю, ласкаемом бархатной кисеей теплого дождя. Алене нравилось то время относительной идиллии в семье, когда деньги были на подползающем, но все же втором плане.

– Вот, – Алена протянула фотографию, только сейчас заметив странную, немного отталкивающую вещь: левая рука бабушки выглядела несоизмеримо моложе правой, синей, истерзанной глубокими бороздами морщин, – чужие судьбы, судя по всему, перепахали ее кожу вдоль и поперек.

– Сейчас посмотрим, – бабушка приложила «старую» руку к разноцветью фотографии, даже на ее содержание не взглянув. – Цыц, Вован, ты думаешь слишком громко. Хотя да, нам бы так жить.

Вова приглушил распоясавшиеся мысли, придавшись любознательному созерцанию происходящего.

Свет выдыхался и чах на глазах. Тьма поглощала время и пространство маленькой кухни, вливаясь ночью через окно. Капля из крана тянулась смолой вниз. Одинокий мотылек неспешно махал крыльями, точно опахалами. Теплый летний ветерок аккуратно поднимал тюль, а смешливые тени прятались под ним. За окном высокая пятнистая береза, до того размашисто, и в то же время усыпляюще покачивающая ветвистыми руками, замерла.

– Есть одна вещь, которую ты должна понять. Но прийти к ней ты должна сама. В этом весь смысл. Это непростой процесс. Как попасть ниточкой в ушко иголки. Но я дам подсказку. Это лето станет переломным. В любом случае. Тебе нужно все понять. Повзрослеть. Переосмыслить. И принять жизнь. Только тогда все наладится, – бабушка, казавшаяся слепой, делала мелкие движения пальцами, будто наощупь читала предсказания в книге, написанной на языке Брайля.

Алена сосредоточенно молчала, собирая россыпи разнохарактерных мыслей в разные комбинации и последовательности, которые были ей приятнее и понятнее. Неприятные образы отбрасывала, будто они вовсе не подходили в пазлы. А они подходили.

– Нет. Не так. Неправильно ты мыслишь, – хмурилась в словах баба Тома. – Ни при чем здесь бизнес. Нет. И бывший парень не при делах. Думай. Не стесняйся, Вова не слышит наши женские рассуждения сейчас. Потому что он недалекий мужик. А мы прекрасные леди. Думай о настоящем, ты именно его неправильно понимаешь и трактуешь.

Алена, ощутившая возникнувшую связь с предсказательницей на непонятном ей уровне, отвлеклась – диссонирующая, едкая мысль пронеслась в ее голове: а что если эта милая бабуля, проникнув в ее разум, сама направляет мысли в нужных ей меркантильных направлениях? Стыдливые мысли начали выкрикивать подозрения, пока голос бабы Томы не прервал их гвалт.

– Соберись, – бабушка взяла левую руку Алены своей «старой» ладонью. – Ты же хочешь знать о настоящем, а не о том, сколько детей у тебя будет и когда ты умрешь?

– А сколько детей?

– Двое. Соберись, – поддавливала баба Тома.

– Я как будто не могу собраться. У меня будто совсем нет сил.

Алена пошатнулась на стуле, описав головой короткую дугу.

– Да, ты слаба. Но тебе нужно понять, кто и что тянет из тебя жизненную энергию. Нужно прочувствовать это…

– Я не могу. Я…

Алена, отягощенная усилившейся гравитацией, покачнулась и упала без чувств прямиком на руки Вовы. Пролежав несколько бессознательных секунд, она начала приходить в себя, приоткрыв глаза, в которых падение подняло сонную муть. Вова же успокаивающе проводил рукой по шелковым прядям ее длинных волос.

– Что случилось? – Алена, увидев над собой неудивленное лицо Вовы, выпрямилась, засмущавшись заалевшим во все щеки румянцем.

– Тебя вштырило от пары ляпов бабушкиного кофе с кокаином. Так бывает иногда, – веселился Вова.

– Я пойду… Мне пора… Домой… – отрывисто, точно гудки в телефоне, произнесла Алена, вернув телу осанисто-вертикальное положение.

Свет, потрескивая, разгорался, разрастался, точно внутри лампы был заперт живой, дикий огонь, а не скучное, прирученное электричество. Время, взяв разбег, ускорялось. Раскосые ноты китайского колокольчика зазвенели выше и уже. Мотылек затрепетал крыльями быстрее – их теперь едва можно было разглядеть. Капли-самоубийцы срывались с крана, отчаянно падая в переполненную водой кастрюлю, чтобы там потерять свою идентичность, а следовательно, и жизнь.

– Вован, сходи на балкон покури, нам по-женски поговорить нужно, – сказала бабушка тоном, не терпящим препирательств.

– А так хотелось послушать, – прогудел басом Вова, уходя дымить на балкон зала.

– Подумай о буквах на досуге. Но есть еще кое-что. Оберег от сглаза и порчи я тебе сделаю. Это будет зеркальная защита. И дам ловца снов в следующий раз, мне его еще нужно довязать. А вот это самая простая защита жилища, – баба Тома протянула Алене стальной стройный гвоздь. – Нужно завтра вбить его над входом в дом до заката солнца. И сделать это нужно так, чтобы никто не видел.

– Хорошо, сделаю, – врала Аленина самоуверенность, никогда в руках инструмент не державшая.

– Это – для автомобиля, – бабушка протянула неотесанный кусочек камня солнца – янтарь, коротко поиграв матовыми отблесками, лег в открытую ладонь Алены.

– Хорошо.

– Но этого всего недостаточно, – бабушка закурила новую папиросу, долго болтая угасающей спичкой в воздухе. – Яд – наши мысли. И наше окружение тоже яд. Попробуй на время сменить людей, что тебя окружают, сменить обстановку и, что важнее, мысли в голове.

Серьезная бабушка крепко затянулась папиросой – губы припали к крохотной бумажной чаше с любимым ядом, щеки ее чуть впали, а глаза, вернувшие карюю подслеповатую пронзительность, на мгновение закрылись.

– Люди умеют менять все, кроме мыслей в голове. А мысли часто навязаны окружением. В нас есть чистая музыка, но порой даже родные люди не дают ей звучать. Поэтому попробуй сменить все на время. И посмотри, какие изменения будут. Возможно, тогда ты придешь к нужному пониманию вещей.

– Я как-то привыкла к окружению… А что, другие мысли не будут ядом? – логично рассудила Алена.

– Будут, – согласилась бабушка. – В конце мы все умрем от ядов, которые принимали всю жизнь без рецепта врача, всерьез думая, что это лекарства. Просто яд есть медленный, а есть быстрый. Нужно искать медленный.

– Я думаю о хорошем. И общаюсь с хорошими людьми. Разве стоит это менять? Разве в доброте есть яд? – сопротивлялась Алена, цепляясь за привычный уклад жизни даже в самых его мелочах.

– Иной раз и добро яд, а зло может излечить. Жизнь сложнее, Алена.

– Ну… – Алена подвесила в воздухе ноту тягучего сомнения.

– Ты хочешь изменить жизнь, не изменившись сама? – убеждала свойственными Алене простыми формулами баба Тома. – Разве ты пришла сюда услышать, что все хорошо и ты все делаешь правильно?

– Нет, но… У меня довольно однотипное окружение, а к одиночеству я пока не готова.

– С Вовой можешь пошататься. Он, когда не работает, занят крайне увлекательными вещами. Но тебе будет тяжело завоевать его доверие.

– Почему? Я умею находить подход к людям, уж поверьте, – уверенно возразила Алена, скепсис бабушки растворив в блеске убедительного взгляда.

Она восприняла случайно оброненную фразу как вызов, как она часто делала, когда речь заходила о завоевании мужского внимания. Бабушка приподняла седую бровь, озадаченно посмотрев на Алену, – приятная любому глазу настоящая красота, искренняя, извечно молодая и, как ее прямое следствие, излишне самоуверенная.

– Это несколько иной случай. Он никому не доверяет, кроме друзей. Даже мне. И, к сожалению, не умеет прощать. Но сама смотри. Я не настаиваю ни на вашем с ним общении, ни на твоих визитах ко мне. Твоя жизнь – тебе видней, как ее жить. Но окружение и мысли смени точно. Хотя бы на время.

– Хорошо, я подумаю обо всем… – Алена застыла в секундном раздумье. – Может, мне с братом прийти? Ему сможете погадать?

– Брату? Ну давай попробуем. Зови его. Ему-то точно стоит тараканов из головы вытравить. Таро вам разложу.

Прощальная седая улыбка заиграла на лице мастера карточного гадания, всегда припасенного напоследок козырем в рукаве.

– Хорошо. До свидания. Сколько я вам должна?

Алена расстегнула полосатую сумочку и потянулась к купюрам серьезного номинала стройными пальцами.

– Нисколько. Ступай.

Бабушка как будто сняла серьезную маску – улыбка преобразила ее лицо: морщинки разгладились, глаза заблестели крапинками карих искр, седина заиграла пепельными переливами. И только правая рука осталась старой, чуть распухшей и отталкивающе синей.

– Хорошо. До свидания!

Алена, всегда по-деловому стоящая на своем – «сделал услугу – получи плату», решила просто оставить деньги где-то среди прижимистых теней прихожей, когда нанесет визит в следующий раз.

– Пока! – бабушка, преисполненная теплоты и добра, махнула «молодой» рукой.

– Я провожу, – предложил возникший в дверях зала Вова. – Как настоящий белый офицер. А потом застрелюсь из-за неловкой ситуации с твоим падением.

– Пусть проводит, ты пока слаба. Это пройдет через десять минут, – напутствовала бабушка. – Мне можно верить. Вовану – через раз. Вот съешь конфетку, когда окажешься на улице.

На обертке конфеты, протянутой бабой Томой, среди лесной дремучей чащи мчались верхом на огромном волке красавица Аленушка и удалой Царевич.

– Хорошо, – деликатно улыбалась Алена, скромное угощение приняв.

Бабушка ушла в зал, шаркая подошвами домашних тапочек, и включила телевизор, а Алена медлила, остановившись в тускловатой, матовой прихожей, уже защелкнув застежки на туфлях, выглядевших светящимся сокровищем в затхлой пещере постхрущевской эпохи. Алена засмотрелась на мятую футболку, брошенную на пуфике в коридоре.

– А вот и белый кролик, – кивнула она. На черной футболке красовался плейбоевский кроль.

– Нет. Это не твой, – Вова поднял футболку и растянул изображение, как пиратский флаг. – Это просто бабушкина футболка. Нужно найти другого. Хотя хорошо, что ты помнишь об этом. Это самый простой и короткий путь.

Сонная дверь отворилась, ребята вышли из квартиры согласно правилам этикета. Лестничная клетка дышала окном настежь. Молчала перегоревшая лампочка. Откуда-то снизу раздалось гоготание малолетних жителей, облепивших ступени нижних этажей. Подозрительная этика вечерних подъездов.

Палец нажал на круглую кнопку, кабину для перемещений сверху вниз к появлению призвав. Надменная машина взбунтовалась против воли человека – лифт не приехал.

– Пойдем пешочком, тут лифт часто ломается.

Алена, вздохнув, согласилась.

– Бабушка рассказала, что ты интересно проводишь время, – сказала Алена, рассматривая юный росчерк иероглифов на стене.

Она шла впереди по ступеням лестницы вниз, подвесив тонкий намек в воздухе позади себя. Вова подхватил его.

– Очень интересно. Увлекательно и разносторонне. И что, посоветовала со мной тусануть?

Вова шел сзади, посматривая за грациозными движениями стройных голых Алениных ног и покачивающимся в темноте парусом платья.

– Что-то вроде.

– Ну как будет интересный и безопасный случай, я тебя позову.

– А бывают небезопасные? – неподдельно заинтересовалась Алена.

– Ты не поверишь, – со знанием дела утверждал Вова.

– Ладно. Вот мой номер.

Алена протянула Вове глянцевую визитку, шелково приятную наощупь, с золотым переливом фона и номером телефона с семью семерками в конце.

– Вальпургиева, – артистично прочел вслух Вова. – Вот и буква «В». Годная фамилия. Отсюда и Вальпа.

– Ага, – Алена подмигнула, обходя замолчавшую юную компанию, рассевшуюся на прохладных ступенях и по привычке пивные бутылки попрятавшую.

Молодые люди вышли из подъезда. Коты отчаянно дрались под машинами, алкаши во дворе смеялись, матерились и падали, Луна смотрела на все снисходительно, аккуратно сбивая мачты антенн на крышах засыпающих домов. Из окна стоящего неподалеку автомобиля, оккупированного другой юной компанией, доносилась музыка: «В ее снах слезы и свет, ее песня одна строка…»

Вова проводил Алену до ее мерседеса, подчеркнуто плохо припаркованного между тернистыми кустарниками. Над крышей его нависала уютная крона волнительного клена. Бормотали спящие листья. Мелодично напевали цикады. И сердце лета тихо шептало о.

– Зачем тебе все это? – с тонким сомнением в голосе спросил Вова на прощание.

– Хочу разобраться, – многозначно ответила Алена.

В ее словах читалась насыщенная объемными, практически осязаемыми образами безысходная усталость от чего-то.

– С чем?

– Ты же медиум, ты знаешь.

– Женский разум слишком сложен и противоречив даже для медиумов, – Вова пожал плечами.

– Хочу понять, что идет не так и как это исправить. У меня чувство, что жизнь теряет краски, а я слабею. Я не понимаю, что происходит. И с каждым днем все хуже и хуже. Врачи ничего не находят, а меня как будто что-то медленно душит и убивает, иссушает меня, высасывает из меня жизнь.

Красивый голос Алены наполнился обидной, мучительной безысходностью.

– Понял. Но будь осторожна с бабушкиными подковерными играми, она, как и все женщины, коварна.

– Приму к сведению, – искристо усмехнулась заочному комплименту Алена, извлекла конфету из упаковки и закинула ее тающую половину меж белоснежных зубов.

– А самое главное, знай меру. Копаясь в себе, можно выкопать яму, из которой потом не сможешь выбраться. Пока.

– Благодарю за инструктаж. Пока-пока, – прожевав сласть, произнесла Алена.

Она села в мерседес с тремя семерками в номере, по-братски обнятых буквами «ЕКХ», и умчалась в ночь.




7


Брат, вернувшись домой, застал Алену стоящей на высокой матово-алюминиевой стремянке, водруженной на высокое высокомерное каменное крыльцо. Молоток был ловко запрятан за кованный, оплетенный изящными металлическими изваяниями козырек, а гвоздь вбит под самую шляпку, свое присутствие тем самым умело сокрыв.

– Что ты делаешь? – застыл в оголтелой растерянности Алекс, оказавшись не в состоянии увязать образ сестры с минимальным ручным трудом. – Ты умеешь пользоваться стремянкой?!

– Хочу твой портрет повесить над входом, – ничтоже сумняшеся, заявила спустившаяся Алена.

– А если серьезно?

Пристальный взгляд брата давал понять, что опираться на ложь глупо, поэтому Алена соорудила полуправду:

– Я была у предсказательницы, она посоветовала повесить подкову над входом, чтобы беды дом стороной обходили. Вот примеряла.

– Что?! Ты опять по этим бабкам ходишь?! Да, блядь, Алена, ну не смешно уже. Что ты хочешь узнать? Давай я сам тебе погадаю?! – брат в сердцах схватил сестру за руку и нарочито выпучил глаза в ее ладонь, едва они вошли в дом. – О! Вижу: выйдешь замуж за принца, будет сто детей и умрете в один день от оргазма!

– Надеюсь, не со всей сотней детей сразу, – улыбчивая Алена одернула руку прочь. – Я хочу, чтобы ты со мной сходил в следующий раз.

– Я не ебанутый ходить по съехавшим бабкам. Они просто разводилы. Походишь так, походишь, а там уже и дом на нее перепишешь, – шипел неутомимый обхаиватель идеализма Алекс.

– Она даже денег не берет, – фыркнула наотмашь Алена.

– Это пока. Подожди.

Брат, разувшись и войдя в просторную залу, сел в удобное кожаное кресло, богато обитое красным деревом, и закурил тонкую ментоловую сигарету, чем выводил из себя сестру и саму громадную гостиную с ее бесконечно высокими, ослепительно белыми потолками. Он, конечно, не забыл об этом, вдохновенно продолжив тираду:

– Вотрется к тебе в доверие так, легкой халявкой и левыми россказнями… Я тебе сейчас по дыму сигареты погадаю. Смотри. Так… Так… Я чувствую, – брат, закрыв глаза и сделав дурацкий голос, умело пародирующий предсказательниц, вытянул перед собой руки, – уехать хочешь ты. Боль в сердце затаила. Отпустить обиды и потери прошлого тебе следует. Ссору с близким человеком вижу. Но все будет хорошо. Научись прощать и отпускать. Тогда найдешь свой путь… – брат замер в кресле, закинув ноги в позу лотоса. – И перепиши на меня все имущество, – быстро протараторил он, наигранно закашляв фразу.

Алена, распылив нектар звонкого смеха, упала, по-детски вскинув руки в стороны, на мягкую широту дивана терракотовой кожи в насмешливом ожидании того, что еще выкинет брат.

– Ну как? Не так все было? Или один в один? – сверкал правотой Алекс.

– Прошлые были такими, а эта другая. Настоящая ясновидящая. Сходишь со мной – сам убедишься, – бравировала личным опытом Алена, зная, что подлинность его братом опровергнута не будет.

– У меня нет к ней вопросов. Меня моя жизнь полностью устраивает, – категорично заявил брат, утонув в бесконечно глубоком удобстве кресла и чувстве собственной важности.

– Зато у нее есть вопросы к тебе, – провоцировала наигранной серьезностью Алена.

– Ну пиздец теперь! Присылайте вертолет, лечу оправдываться перед поехавшей бабкой!

Алекс раскатисто усмехнулся на весь дом, с легкостью клюнув на хитрость сестры.

– Дурак, – рассмеялась Алена, давно осознав бесполезность этого разговора.

– На чем еще погадать? Давай на картах? Помнишь, как в детстве? Посидел на колоде, и типа карты перестали быть игральными, передав весь азарт твоей куриной жопке, и стали кристально гадальными, рубящими одну только правду-матку. Или давай кости игральные раскинем?.. Нет! Самое лучшее – это гадать по пупочному комочку!

Сцена закатывала глаза.

– Что еще за пупочный комочек? – удивилась Алена.

– Это такая шелупонь из ворса, которая скапливается в пупке каждый вечер, – Алекс приподнял белоснежную приталенную футболку и указал на пупок, сжатый рельефными кубиками пресса.

– А у меня нет такого, – Алена показала брату острый язычок.

– Я так и знал! – Алекс подпрыгнул на кресле, схватившись за голову, как обезумевший. – На тебе проклятие пупочного комочка! Ты проклята! Срочно перепиши дома и все бизнесы на сумасшедшую бабку, которую ты нашла по объявлению на столбе, и твоя жизнь сразу преобразится!

Алена рассмеялась, приподнявшись и опираясь на локти. Рабочий телефонный звонок вбил звонкий клин в разговор, но был ниспослан в вечность, в небытие, большим пальцем, нажавшим на красное.

– Дурилка ты, братиш!

Алена рассматривала изысканную белоснежную лепнину потолка. Видела ее много раз, но всякий раз открывалось что-то новое, воздушное, бесконечное, вознесенное искусством над житейскими мелочами.

– Я-то в норме, чего не скажешь про тебя, – негодовал Алекс, сигаретку докурив.

– Еще она мне рекомендовала сменить обстановку. Вот и думаю от тебя отдохнуть.

– Ты вроде как недавно прилетела с Бали или я путаю? Не отдохнула? У тебя ведь такая напряженная работа. Как ты только справляешься с просиживанием двух часов в «Инсте»?

– Скорее трех. Очень тяжко. Думаю, начать удаленно бездельничать.

Алена улыбалась, подумав, что, в общем-то, это не такая плохая идея.

– И с кем же ты будешь тусить и где, позвольте спросить.

Алекс нутром почуял неладное, тут же заподозрив сестру во всех тяжких.

– С ее внуком. Он медиум.

– Медиум? Проводник? Между какими мирами? Богатых и бедных?

– Ага. Научит меня читать мысли.

Алена за несущественностью утаила деталь: Алекс знаком с Вовой заочно, но едва ли он вспомнит о том, что Вова подвозил их, лихих и хмельных.

– О, это важное умение. Я уже владею им. Сейчас прочту твои, – Алекс приставил указательные пальцы к забритым вискам и закрыл глаза. – Так. Бабки. Шмотки. Секс. Путешествие. СПА. Релакс. Клуб. Бабки. Нужно позвонить подружке. Рассказать про секс, бабки, бабки, шмотки, шмотки. Не думать про бизнес, не думать про работу. Не слушать брата. Тратить. Тратить. Релаксить. Кайф. Кайфовать. Ни в коем случае не разрывать порочный, спасительный круг.

Пороки, материализовавшись из слов брата, выстраивались в плотную очередь, наперебой галдя.

– Это больше похоже на твои мысли, – сестра, приподнявшись, села, опираясь на занесенные за спину руки, подмигнув обузданному гедонизму брата. (Алекс взялся за голову касательно бизнеса года три-четыре назад, но и то это касалось исключительно первой половины будних дней.)

Прохладная полоска тени сбежала на изгиб шеи Алены, плавно и певуче перетекавший в плечо.

– Если бы это были мои, то где тачки? Где бизнесы? Где кенты? Где сисястые знойные кобылы-модели? Где качалка? Где легкие, бодрящие и крайне полезные таблеточки и порошочки, без которых и жизнь не жизнь? А-а-а? – кичливо язвил брат, а внутренние демоны уже по новой тасовали колоду пороков, раскладывая роял флеш.

– А ты дальше читай. Ладно, я ухожу в ванную. Возьму бокальчик «Шато Лафит» и буду смотреть сериал. А потом, напившись, буду звонить медиуму. Он, кстати, вполне ничего такой, начитанный, подтянутый, философ и к тому же хорошо целуется, – как бы невзначай кокетливо обмолвилась Алена.

– Это как целовать взасос дохлую чумную крысу. Хотя после приворотного зелья я бы так же про него сказал. Ты же пила что-то в гостях у бабки? Что-то, после чего у тебя в голове помутнело?

Алекс прищурил подозрительный глаз, зная, что сестра будет врать и что врать она не умеет, – всякая ее ложь вопила в желании быть раскрытой.

– Нет, просто поболтали, – голос Алены дрогнул на «просто», она сама это заметила и налилась красным, заметным даже сквозь матовую бронзу загара.

– Ну тогда ладно, раз не пила приворотное, то иди купайся и звони суженому. Привет ему от меня.

Алекс, размазав приторный смешок, приветственно поднял накаченную руку, окаймленную узорчатым орнаментом татуировки.

– Дурак ты, братик, – Алена, уходя, разбавила фразу фальшивой улыбкой.

В просторной ванной комнате с темными стенами, приглушенным светом аромасвечей и рожденными им танцующими, пахучими тенями Алена, погрузившись в квадратную бурлящую ванну, больше походящую на небольшой бассейн, долго размышляла на предмет приворотности выпитого зелья, потаенного шарлатанства бабы Томы и излишне частых встреч с Вовой, где сумма совпадений явно равнялась целой закономерности. Но вино, полярные значения усреднив, уравновесило чаши весов, где страхи в одной сцепке с рисками боролись с желанием впустить в свою жизнь что-то новое. Кого-то нового.




8


Мокрый день пах сиренью. Алена, еще чувствуя поглаживания заморского солнца на плечах, ехала в своей машине, полностью защищенная от любых капризов погоды. Гавайская музыка, леопардовые босоножки, перед глазами вчерашний кинокадр, стаканчик кофе в руке.

– Привет, подбросить? – дерзко бросила Алена брату, деловито стоящему возле двухэтажной элитной автомастерской AleXX-TuninG, тонувшей в навязчивых огнях неоновой рекламы, по крупным буквам которой бугрились и сползали вниз капли, расставляя многомноготочия.

– До центра за сотку, – сказал выверенно гоповатым тоном брат. – И то только потому, что дождь. Привет. Чмок.

Алекс сел в тонированный «по кругу» мерседес сестры кроваво-красного цвета, ударив модными белыми кроссовками друг об друга, чтобы сбить с подошвы мелкие белесые прилипшие камушки, которыми были обильно посыпаны все прилегающие к СТО территории – идея Алекса для придания «европейского» вида. В бизнесе нет мелочей.

– Давно тебя не забирала. А что твои подопечные такие мрачные стоят? Я помню этих ковбоев крайне веселыми.

Алена всмотрелась в усталые лица курящих на улице автомастеров, прятавшихся гурьбой под большим железным козырьком. Украдкой пробежала любопытным взглядом по камуфляжно замасленным рукам и торчащим из карманов рабочих штанов накидным ключам. Взгляд скользил дальше – на крыше «прадика» без двигателя, беспробудно спящего под навесом, сидел абсолютно симметричный кот, являющийся носителем хорошей плохой приметы – черная шерсть с белым пушком на самых кончиках лап, который замечаешь в самый последний момент, уже суеверие на себя примерив. В соседних с СТО широких светлых павильонах элитные марки оклеивали автовинилом – модные стильные парни, бесконечно влюбленные в себя и в свои зарубежные элитные автомобили, создавали страшную суету внутри, в то время как их девушки, смазливые симпатяжки-голубки, ворковали на широком оранжевом диване, вальяжно перелистывая глянец журналов.

– Они становятся мрачными, когда видят твою пунцовскую «мегамашину». Ты даже не представляешь, насколько она ужасна.

Алекс покачал головой, с искусственным отвращением оглядев салон авто, дизайн которого всегда грел ему душу. Но важнее задеть сестру за живое.

– Есть машины, а есть мерседес. Слышал такую истину когда-нибудь? И не пунцовская, а пунцовая. А если еще точнее – вишневый металлик. А субарик твой это норм?

Сквозь речь просачивались трели пневмоинструмента, высекающие атональные, едкие созвучия, и обволакивающе гремел гром басов из цеха по акустической подготовке будущих разрушителей снов спальных районов.

– Субарик это ствол. Впрочем, она – это самая любимая «жена», но остальных из моего люксового гарема я тоже люблю неистово, – рассыпал слова с золотым отливом Алекс.

Алена нажала на педаль газа своей миниатюрной ножкой, и мощная машина податливо тронулась, тихо разбрасывая редкие капельки, глаз невольно отвлекающие, дворниками.

– Хочется верить. А то вы про любовь только красиво говорить умеете. И это касается не только машин. На одной покатался – тебя люблю. На другой – тебя, и так далее.

– У-тю-тю. А как надо? На одной всю жизнь ездить? Ты сама на какой уже ездишь?

– У меня при этом нет других. А у тебя всегда есть несколько. Ты полигамище-кобелина.

– А ты моногамище-поясверностина?

– Да.

Алена улыбнулась вывернутому наизнанку смыслу дурацкого словца.

– Тогда вопрос закрыт.

Алекс показушно сильно опустил спинку удобного сиденья, зная, что периферийное зрение сестры подметит этот бунтарский жест, проделанный, разумеется, чтобы позлить Алену, всегда ездившую с практически вертикальной осанкой.

– Пристегнись нормально, сколько раз говорить.

– Ремни для лохов и извращенцев, – вывел заковыристую мораль Алекс, предварительно прокинув ремень за спиной. – Сколько раз повторять.

– Ты не такой?

– Только по вечерам пятниц. В смысле только извращенец. Я не лох никогда.

– Ясно.

Мерседес плелся пару кварталов по видевшей жизнь двухполоске с присыпанными выбоинами, шатающимися люками, пеной чуть поутихшего грибного дождя и серыми спинами щетинистых луж с плавающими по ним отражениями оголенных проводов, пока не свернул на недавно отремонтированную дорогу. С тротуара синхронно взметнулась пестрая стая голубей – показалось, что кто-то взмахнул огромной простыней с нарисованными птицами, и они вспорхнули с нее – до того движения десятков крыльев попадали в такт. За взлетевшей стаей обнаружилась девочка с накинутым капюшоном, катящаяся на самокате, – с ее розового ранца обворожительно улыбался мультяшный белый кролик. Девочка свернула на перекрестке направо, в сторону нарядного, задумчивого сквера, обаятельно приглашающего в гости, – Алена, не думая ни секунды, выкрутила руль туда же, сбив привычный маршрут, – она много работала над ненавязчивостью и честной спонтанностью принимаемых решений.

– И куда мы? Зов сердца велит заехать к дилеру? – саркастично сокрушался брат, посчитав свое предположение, в общем-то, неплохой идеей, сулящей быстрое и качественное приободрение.

– Поедем на безуспешные поиски твоей совести. А вот, кажется, и медиум идет, – удивленно сказала Алена, сбавив ход авто.

– Когда кажется, креститься нужно, – Алекс быстро пристрастно рассмотрел Вову под всеми углами, скривившись в гримасе. – А лучше осиновый кол ему в грудь вбить.

– Это от вампиров.

– Эти тоже любители присосаться. Только к чужому кошельку, – высмеивающе заявил Алекс.

– Много ты знаешь.

– Побольше тебя.

Мерседес обогнал промокшего Вову, ритмично шагающего по тротуару с покачивающейся красной канистрой в руке. Рядом с ним босиком шел дождь. Девочка на самокате проплыла мимо. А Вова смотрел вниз. Вглубь. Может быть, в обнаженную суть, понятную только ему. Глаза, опущенные к ногам, не выдавали уныния, наоборот, – казалось, он скрупулезно считает шаги до конкретной точки в пространственно-временной материи.

– Давай подвезем.

Алена плавно надавила на педаль тормоза.

– Ты прикалываешься, что ли?

Брат гневно насупил брови, а сестра мягким движением уже включила заднюю передачу под сопровождением строгого, не одобряющего взгляда Алекса.

– Он тебе всю тачку перемажет, бензином вонять будет месяц.

– Потерплю.

– И в кого ты такая сердобольная… – цокнул в бессилии Алекс.

Машина бесшумно притормозила и посигналила – Вова остановился. Алена, приглушив музыку, опустила пассажирское черное стекло соскользнувшей вниз тенью – невоспитанный мокрый воздух, доцветающий сиренью, быстро проник внутрь и рассыпался по салону цветным ароматом.

– Привет. Подбросить? – спросил Алекс, как можно сильнее пряча презрение между слов.

– Я довольно тяжелый, – коротко ответил серьезный Вова с потухшей сигаретой в уголке рта, а капли дождя сочились тонкими струйками со лба.

– Тебя подвезти? – вмешалась в быстро заглохнувший разговор Алена, наклонившись к брату, чтобы Вова получше увидел ее.

– Я тебе всю тачку перемажу, бензином месяц вонять будет, – сказал Вова, не проронив ни толики эмоции.

Алекс быстро переглянулся с сестрой.

– Потерплю, – повторила Алена, не выказав удивления. – Садись.

Вова открыл заднюю дверь подчеркнуто аккуратным движением и сел, деликатно поставив пластиковую канистру на колени.

– Алекс, это Вова. Вова, это Алекс.

Алена представила ребят друг другу, сделав сопутствующий жест рукой. Парни синхронно закивали в честь знакомства, но руки никто не протянул. Вова прекрасно помнил Алекса. Алекс прекрасно не помнил Вову.

– Тебе куда? – уточнял Алекс, истово надеясь на скоротечность поездки.

– Полтора-два километра по прямой, – басил Вова с заднего сиденья, прикинув расстояние на глаз.

Некоторое время молодые люди ехали молча. Алекс решил нарушить безмолвие, зная, что сестра не любит, когда он ведет себя пренебрежительно с «низшими слоями населения», как он сам любил говорить.

– Зачем канистра? – симулировал интерес Алекс, пока Алена аккуратно рассматривала Вову в изогнутый прямоугольник зеркала.

– Вы будете смеяться, но в ней бензин. А иду я с заправки. Там я его купил. Теперь залью его в бак своей машины.

В горле першила натянутость разговора.

– Мастерский план, – скрипел негодованием Алекс, не терпящий даже намека на иронию в свой адрес. – А не проще ли заправлять именно саму машину?

– Проще, – огрызался воинственной непроницаемостью Вова.

– Ну так? – чересчур сильно хмурился Алекс.

– Машина отказалась доехать до заправки, – выдохнул пресыщенные апатией слова Вова. – А вот, кстати, и она стоит.

– А где машина-то? – ухмыльнулся Алекс, облив ожидаемым презрением темно-синее авто отечественной сборки, понуро стоящее у тротуара на «аварийке».

– Хорошая шутка, – утвердительно кивнул Вова. – Но есть новая: «„АвтоВАЗ“ отозвал тридцать миллионов своих машин с формулировкой „потому что они все хуйня“».

– Самокритично! – раскатисто рассмеялся Алекс.

На долю секунды Вова показался ему неплохим малым, ведь он смог его рассмешить. Но эта притворная видимость улетучилась вместе со смехом. Алена тихо хихикала, больше по инерции смеха брата, нежели исходя из уничижительного отношения к простенькому автомобилю Вовы.

– И раз уж все мы здесь сегодня собрались, я бы хотел попросить о небольшой услуге. Включите кто-нибудь раздачу Интернета на своем айфончике. И скажите пароль. Мне нужен Интернет, а его у меня нет, – Вова полез в карман за телефоном. – И я бы вам не советовал спорить с человеком, у которого при себе канистра с бензином.

– А ты опасен, – Алекс полуразвернулся к Вове. – До скольки разгонял свое тачло? До отсечки давал?

Разговоры о машинах стирали для Алекса социальные и прочие рамки.

– До отсечки очка. До ста пятидесяти норм идет. Запас газа был, но запаса жизни могло не хватить, – со знанием дела рассуждал Вова, достав из кармана темных джинсов «двойной» телефон – первый, поменьше, был приклеен синей изолентой ко второму, что побольше.

– Это что за модный гаджет? Типа два сенсорных экрана? Типа йотафон самопальный? – скептически скривился Алекс очумелости Вовиных рук.

Алена, удивившись не меньше брата, лишь тактично изогнула брови и коротко вздрогнула глазами.

– Аппарат из серии «Как тебе такое, Илон Маск?» На большом сдох аккум, а на «китайца» его сложно найти, – Вова с презрением презентовал собственное изобретение. – А на мелком нормальная батарея. Теперь она питает оба телефона. Просто два провода между ними. И никаких невидимых красных линий, а все работает. Могу сам себе звонить.

– Да ладно?! – опешил Алекс.

– Прохладно.

Вова набрал свой номер на маленьком телефоне, затем перевернул его, а вызов принял уже на большом, включив громкую связь. «Алло», – сказал он в маленький телефон, и через долю секунды слово повторил его же голос, пропущенный через аналогово-цифровую матрицу и громкую связь.

– Красава, медиум! Это пять! – утвердительно покачал головой Алекс.

– Это дно на самом деле.

Вова хмурился, отвращенный призрачной изобретательностью и оскорбленным желанием экономить.

– Алена, включила?

– Да, – Алена, посмеиваясь, смотрела на чудо-гаджет в руках Вовы «пятикопеечными» глазами. – Пароль: fifa7777.

– Хороший пароль. Жизненный. Есть контакт.

Повисла уютная, молчаливая пауза под аккомпанемент мелко сыплющего крупицы небесной воды дождя.

– А зачем тебе Интернет вот прям в этот самый момент? – вновь озадачился Алекс.

Непроглядная замысловатость Вовы вызывала у него много вопросов.

– Это очень большой секрет. Но… – Вова осекся, нахмурившись.

На большом телефоне заиграла мелодия песни Майкла Джексона Smooth criminal. Заиграла многоголосой полифонией, как на самых древних, дореволюционных мобильниках. Алена и Алекс синхронно изумились подобному технологическому архаизму, переглянувшись.

– Теперь вынужден покинуть вас, мне пришел заказ в такси, спасибо за помощь, снимаю шляпу.

Вова торопливо изобразил поклон.

– А ты тот еще весельчак, хоть по тебе и не скажешь. Пока-пока! – прощалась улыбчивая Алена.

– Удачи тебе, интроверт. Тьфу ты, экстрасенс или как там… – безразлично бросил Алекс, развернувшись вперед.

– И так, и так верно.

Вова поспешно покинул автомобиль.

– Ты на шиповке ездишь? Снег уже сошел как пару дней, – укоризненно заметил Алекс, вновь приспустив плавное чернокно. – И корд торчит из резины. Опасно так ездить.

– Есть вещи на дорогах и поопаснее, – недвусмысленно намекнул Вова, не обернувшись.

Алекс намека не понял. Мерседес плавно тронулся, а Алена искоса наблюдала в зеркало, как Вова спешно заливал кровь-бенз в тело своей бездыханной машины.





Конец ознакомительного фрагмента. Получить полную версию книги.


Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/dmitriy-rokin/princ-i-nicshe-ili-vsegda-govori-nikogda/) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.



Книга соткана из историй, рассказанных мне самыми разными людьми в самые разные времена. Истории эти, и житейские, и мистические, объединены в единую – молодую, городскую, полную тайн и их разгадок. Приятного чтения!

В книге содержится нецензурная лексика.

Как скачать книгу - "Принц и Ницше, или Всегда говори «никогда»" в fb2, ePub, txt и других форматах?

  1. Нажмите на кнопку "полная версия" справа от обложки книги на версии сайта для ПК или под обложкой на мобюильной версии сайта
    Полная версия книги
  2. Купите книгу на литресе по кнопке со скриншота
    Пример кнопки для покупки книги
    Если книга "Принц и Ницше, или Всегда говори «никогда»" доступна в бесплатно то будет вот такая кнопка
    Пример кнопки, если книга бесплатная
  3. Выполните вход в личный кабинет на сайте ЛитРес с вашим логином и паролем.
  4. В правом верхнем углу сайта нажмите «Мои книги» и перейдите в подраздел «Мои».
  5. Нажмите на обложку книги -"Принц и Ницше, или Всегда говори «никогда»", чтобы скачать книгу для телефона или на ПК.
    Аудиокнига - «Принц и Ницше, или Всегда говори «никогда»»
  6. В разделе «Скачать в виде файла» нажмите на нужный вам формат файла:

    Для чтения на телефоне подойдут следующие форматы (при клике на формат вы можете сразу скачать бесплатно фрагмент книги "Принц и Ницше, или Всегда говори «никогда»" для ознакомления):

    • FB2 - Для телефонов, планшетов на Android, электронных книг (кроме Kindle) и других программ
    • EPUB - подходит для устройств на ios (iPhone, iPad, Mac) и большинства приложений для чтения

    Для чтения на компьютере подходят форматы:

    • TXT - можно открыть на любом компьютере в текстовом редакторе
    • RTF - также можно открыть на любом ПК
    • A4 PDF - открывается в программе Adobe Reader

    Другие форматы:

    • MOBI - подходит для электронных книг Kindle и Android-приложений
    • IOS.EPUB - идеально подойдет для iPhone и iPad
    • A6 PDF - оптимизирован и подойдет для смартфонов
    • FB3 - более развитый формат FB2

  7. Сохраните файл на свой компьютер или телефоне.

Книги серии

Аудиокниги серии

Рекомендуем

100 стр.Правообладатель:АвторОглавлениеКнига нарушает законодательство?Пожаловаться на книгуЖанр: современная русская литература
16+
Последние отзывы
Оставьте отзыв к любой книге и его увидят десятки тысяч людей!
  • константин:
    12.08.2022
  • Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *