Книга - Опасная привычка заглядывать в окна

a
A

Опасная привычка заглядывать в окна
Елена Костадинова


Скучная жизнь журналиста Виктора Жукова резко заканчивается, стоит ему посетить благостный лес и дружную коммуну, якобы, собирающую лекарственные травы. Эта поездка трагически закончилась для многих, кто решил построить свое благополучие на несчастьях жителей города, где живет Жуков. Но пока – несчастья одно за другим валятся на журналиста Жукова, разворошившего осиное гнездо экспериментаторов над людьми. Это первый том цикла "Редакция". Сплетение фантастики и вполне реальных нравственных проблем.





Елена Костадинова

Опасная привычка заглядывать в окна





Глава 1


Эти странные и страшные события коснулись почти каждого в нашей редакции. А меня накрыло так, что я долго после них просыпался в ледяном поту, когда мне снился светлый лес, пчелы, гудящие над трупами, и тихо падающий снег в конце августа. События принесли много горя моим знакомым и тем, кого я не знал. Всего за пару недель прошла череда случайностей, фантастичных и даже бредовых, оставивших болезненный след. И, если бы мне кто-то рассказал о них, я бы не поверил.

Второй день рабочей недели ознаменовался тем, что меня и Валеру Ярового, моего друга-коллегу, накрыла новая «маничка». И продолжалась до пятницы, сжирая все свободное время и все мысли, как и положено настоящей мании.

Мы могли бы добиться отдельных кабинетов, но ни у меня, ни у Ярового такой мысли не возникало. Уйма общих дел на работе и в свободное от оной время сплачивала нас в монолит. На наших дверях пыльно отсвечивали одна под другой таблички – «Отдел экономики» и «Отдел информации» и это нас устраивало.

Залихватские экономические анализы, обложившись бумажками, писал Яровой, а супер-информацию, снашивая туфли и обрывая телефон, добывал я.

Нас накрывало «маничками» время от времени. Редактор призывал всех писать попроще и показать в газетных статьях всю полноту наших талантов не удавалось. И мы то и дело находили бессмысленное, но интересное применение нашим филологическим способностям.

В новой «маничке» все было очень просто – у кого больше, тот и победитель. Невзирая на литературную ценность результата.

Начало ей положила доисторическая фраза: «Землю – крестьянам, фабрики – рабочим», которую по какому-то поводу выдал Валерка.

– Подиум – манекенщицам, – сказал я, наблюдая в открытую дверь , как по коридору вышагивает жирафьей грациозной походкой наборщица Алина – длинная, плоская и томная.

Валерка вскинулся, глянул на меня, подумал и сказал.

– Небо – птицам!

– Редакции – редакторам… – ответствовал я.

– Окна – домам…

– Пепельницы – сигаретам…

– Глобусы – географам…

– Шприцы – наркоманам…

И понеслось…

Вначале мы просто перекидывались парочками, через полчаса пустили в ход оргтехнику, сопя над клавиатурами, и прерывая тишину торжествующим уханьем в особо красивых случаях.

Одинокое стекло в шкафу одобрительно дребезжало, когда кто-то из нас орал: «Есть!» и победно бил по клавишам. В конце недели решено было подсчитать результаты и отметить победителя любимым напитком. Побежденный выставлял ящик пива. Светлого, если выиграет Валерка и темного, если выиграю я.

В папке «Маничка» на рабочем столе моего компа сидели: «чучела – таксидермистам»,«подсудимые – прокурорам» и прочие филологические перлы. Но я проиграл.

Потому что весь день писал текст, который давно должен был сдать, а более собранный Валерка уже отстрелялся. И весь нудный, потерянный для «манички», день я ревниво косился, как Яровой увлеченно шелестит клавишами. Я безнадежно от него отставал, злился, потому и материал не клеился.

В пятницу, утомленные, но довольные, мы подбили итоги. У Ярового, после того, как мы убрали одинаковые парочки, типа, «водка – алкоголикам» и «горы – альпинистам», оказалось тысяча триста двенадцать «что-кому». Мы немного поспорили насчет полублизнецов, у которых одна из частей была одинаковой у нас обоих. Например, у Валерия было «деньги – банкирам», у меня «деньги – ворам», у меня «молоко – младенцам», у него «молоко – коровам». Все-таки решили их засчитать, как признаки индивидуального вИдения мира. Единодушно не засчитали «мужчины – женщинам» (у Валерки) и «женщины – мужчинам» ( у меня). Хотя тут тоже можно было бы усмотреть признаки индивидуального вИдения романтичного, как ученик восьмого класса, Ярового и циничного, как студент-дипломник, меня.

Я разродился девятьсот пятнадцатью парочками и вынужден был пить светлое пиво. Правда, я прилично сэкономил, купив ящик на оптовой базе, и это грело мне сердце. Благородный Валерка приволок килограмм копченой ставриды, и мы душевно посидели в опустевшей редакции до половины одиннадцатого.



Наш кабинет продымлен, пропах рыбой и пивом, я присаживаюсь на подоконник и, стряхивая с ладоней крошки, распахиваю окно и впускаю грохот улицы, гудки машин, ритмичную музыку из бара с уличными столиками – летника, прямо напротив редакции.

– «Парфюмера», Жуков, надо читать, а не смотреть в кино, – разглагольствует начитанный Валерка. Он поправляет грязной рукой очки, сползающие с потного носа и этой же рукой проводит по волосам, откидывая их назад.

– Я пробовал, честно, – смиренно отвечаю я, сидя вполоборота, чтоб мне был виден кабинет и уличная жизнь – много букв, не осилил, а когда он в горы ушел, вообще скушно стало…

– Вот и я про то же, Виктор,… что народ нынче нич-ч-ч-его не читает, особенно молодежь. – Это слово он произносит с ударением на первом слоге.

– Мой племянник говорит: «что за ерунда – маленькие черные буковки на белом листе? То ли дело – кино, цветной экран, три дэ, четыре дэ!»

Валерка снова поправляет на крупном носу очки. Редкие волосы встрепаны и отрасли более, чем надо. Он то и дело запускает в них пятерню и откидывает голову, как конь в сбруе. Этот жест – четкий признак: Валерке больше не наливать!

– А ведь дело говорит! – поднимаю я палец вверх. Мне сейчас, в конце недели, не хочется никаких буковок на белом листе. Устал я от них, честно говоря. И еще я не совсем отчетливо вижу окружающее – то ли от дыма, то ли от пива.



Мы посидели душевно и плодотворно. И пошли провожаться.

Сидел народ в летниках, играла музыка, а беспризорники укладывались вокруг теплого канализационного колодца «солнышком»: ногами к теплу, головами, укутанными в клифты, наружу. Лучей у солнца было не меньше двадцати, разного возраста.

Валерка криво ухмыльнулся, кивнув на сытые физиономии за столиками.

– Делягам – летники, беспризорным – колодцы.

Мы были пьяны в меру, не так тошно было смотреть на окружающее. Наша бы воля, мы вообще из этого «в меру» не вылезали бы – жизнь заставляла.

Валерка провожал меня. Завтра, в субботу, я ехал в лес за городом, в пять утра нужно успеть на маршрутку. Материал в номер сдать не позже вторника.

Вчера, в конце газетного дня, когда полосы отправились в типографию и редакция разбрелась, кто куда, меня вызвал главный наш редактор Илья Леонидович, в кулуарах – Илюша,

– Жуков, – проникновенно сказал он, – в субботу поедешь в лес, сделаешь репортажик про травников, у них там коммуна. Я же тебе торжественно клянусь, – для большего эффекта он приложил руку к левой стороне груди, – что не буду тебя никуда дергать по выходным весь остаток месяца.

Я и согласился. Потому что август только начинался, впереди много выходных. И провести их можно с пользой для души и тела. Правда, торжественным клятвам шефа я не очень-то верил, какой-нибудь аврал или что другое – и вызовет в выходные, к гадалке не ходи. И все-таки….

– О! – крикнул не остывший от «манички» Валерка, когда мы свернули в переулок в квартале от моего дома, где темные деревья шелестели от свежего ветерка. Здесь всегда дуло – аэродинамическая труба.

– Лампы – окнам! – констатировал Валера.

В окне первого этажа дома из красного кирпича внутри стояла лампа под зеленым абажуром. И свет ее был так уютен, что хотелось заглянуть в квартиру и убедиться, так ли там хорошо, как намекает лампа.

Что Валерка и сделал. Легко, потому как под окном лежала непонятная куча песка. Совершенно бесполезная. Здесь не было детской площадки, каких-то строительных работ. Просто дорога и узкий тротуар, где двое с трудом разойдутся.

Он оперся локтями о подоконник, шевелюра загорелась зеленым огнем. Яровой застыл, глядя в окно, а я закурил и глянул на небо. Завтра намечался отличный денек, звезды светили ярко, обещали солнечную погоду. Я покивал головой, собираясь сказать Яровому, как мне будет завтра здорово в лесу, может, там водоем какой есть, поплаваю. Валерка стоял, как зачарованный, уже минуты три, молчал, только свет лампы отражался в очках.

– Слезай! – ухватил я холодную, несмотря на теплый вечер, валеркину руку. Увязая во влажном песке, он свалился на меня.

Мы двинули к моему дому, и тут Валерку стало развозить. Я хотел было впихнуть друга в маршрутку и отправить восвояси. Но он так цеплялся за меня, ноги его не слушались, лицо заострилось, а изо рта вообще не выходило ничего членораздельного. Я плюнул в сердцах, сел в маршрутку вместе с ним. И далее довел Валерку до подъезда, втащил на пятый этаж, раскланиваясь с соседями, и оберегая его от собак, которых, как сговорившись, чинно выводили соседи на вечерний моцион.

Его мамы дома не было. Я сунул ему шесть таблеток активированного угля, продолжая удивляться, с чего его так развезло? Уголь он попытался хитро зажать в кулаке и не выпить. Я силой впихнул таблетки, вымазав ему губы черным. И еле успел на маршрутку. Спать мне оставалось часа четыре.




* * *



Дверь маршрутки мягко закрылась, я остался на влажном тротуаре, постоял, переминаясь и расправляя плечи, сбрасывая с них почти часовой путь. Денек был пасмурный, здания от дождя потемнели, но было летнее воскресенье, людей на улице много, от разноцветных зонтиков рябило в глазах. Медленно прошипел по воде проезжающий автомобиль. И по сравнению с лесом, где я пробыл всю субботу, здесь была привычная цивилизация, а вот воздух вдыхать было противно. Пока я был в лесу, в нашем городе прошел дождь, и очень посвежело, но дышали мы все равно выхлопами, никакой озон не помогал.

Дома я поставил на плиту чайник и позвонил Яровому. Мы расстались с ним позавчера, а, из-за моих приключений в лесу казалось, что давным-давно. Я с нетерпением ждал, когда он возьмет трубку, меня распирали лесные впечатления.

Трубку взяла тетя Люся – мама Валерки – и сказала неузнаваемым, каменным голосом, какого я у нее никогда не слышал,

– Витя, с Валерой совсем плохо, приезжай!

Я побежал на маршрутку, ее, конечно, не было, остановил проезжающее такси и долго смотрел на водителя, вспоминая Валеркин адрес.

Что значит плохо? Что значит без сознания? Почему? Когда мы расстались, он был совершенно здоров, только пьян как-то уж слишком.

Валерка лежал на диване изжелта-бледный, без сознания. Волосы облепили лоб мокрыми прядями, за впалыми висками угадывались кости черепа. Он был исхудавший, незнакомый. Грудь медленно поднималась, и каждый раз я, застывший над ним, как зачарованный, смотрел, вдохнет ли он еще раз. Тетя Люся с опухшими глазами сидела в кресле и время от времени спрашивала голосом, от которого мурашки шли по спине:

– У него ничего не болит. Он ни на что не жаловался. Просто ослабел, лег и уже полчаса без сознания… Что это, Витя?!

– Если б я знал, – я развел руками, на маму было страшно смотреть, – Скорую вызывали?

Выяснилось, что скорую она вызвала два часа назад, потом перезванивала еще и еще, но тщетно.

– Ему еще вчера плохо было, а сегодня совсем слег, – продолжала она тем же странным голосом. Всегда сдержанная, она и сейчас не изменила себе, а меня бросало то в жар, то в холод, пока я шел к телефону.

Терпеть не могу бряцать регалиями, но тут набрал 03 и голосом, который у меня припасен для секретарш и диспетчеров, произнес,

– С вами говорит заведующий отделом информации газеты «Выбор сделан» Жуков Виктор Иванович. – Говорил я раздельно, и не спеша. Чтобы диспетчер все правильно уяснила.

– Мой коллега, похоже, при смерти, – я как мог, приглушил голос, но тетя Люся услышала и коротко охнула, так, что у меня шевельнулись волосы. Я не хотел даже представлять, что Валерка умрет. Чушь какая, в тридцать два умирать!

– Адрес?

Я продиктовал. Через пять минут раздался настойчивый звонок – скорая прибыла. Вошли большая женщина в очках и белом халате, что не сходился на пестром платье, и тощий бородач с дипломатом. Он был ростом с женщину, но из-за худобы казался мелким.

Валерке измерили давление, вкатили укол в руку, звякая пустыми ампулами о блюдце, посидели. Но я же видел, что дело плохо. И все, конечно, видели.

Мама Валерки замерла в кресле, смотрела перед собой. Толстая доктор кивнула бородачу, и тот расколол еще одну ампулу, и, подойдя, помахал ею перед носом тети Люси. По комнате расплылся запах нашатырного спирта, и мама Валеры очнулась и обвела комнату и нас недоумевающими глазами, потом взгляд остановился на Валерке и она застонала.

Лицо лежащего Валерки стало сереть. Толстая медичка сказала бородачу: «Корвалол», и тот затряс коричневой бутылочкой над чашкой, стоящей на столе у компа. Потом тихо, но настойчиво несколько раз повторил, наклоняясь к тете Люсе,

– Это надо выпить.

А толстая докторша увела меня на кухню и сказала: «Похоже, уходит…» Глаза ее за выпуклыми линзами казались огромными, скорбными.

– Вы знаете, – сказала она задумчиво – за последнее время у нас уже, наверное, случай пятнадцатый. При полном здравии, совсем молодые. Будто из них душу вынули. Ничего не болит, сердце в норме, все в норме, – подчеркнула она, – а человек уходит…Странные смерти…

Где-то я слышал это словосочетание, где-то совсем недавно, но сейчас не мог сосредоточиться и вспомнить.

В кухню вошел бородач, заплескалась вода в раковине. Он встряхнул мокрые руки, оглядываясь в поисках полотенца, и сказал,

– Это как на Октябрьской, Люба, помнишь?

Толстая медичка кивнула.

– Ну, хоть что-то сделайте, – прошипел я, бессильно опускаясь на стул. Видимо, корвалол не помогал, потому что тетя Люся застонала громче, а я ничего не мог сделать, ничем помочь!

– Я же вам объясняю, – профессионально спокойно заговорила толстуха, – странно все это. У него все в норме. Что мы должны делать? У него ничего не болит, нет внутреннего кровотечения, иначе давление падало бы. У него все показатели в норме.

– Как это в норме, если он без сознания.

Она развела руками,

– Я и говорю, странно все это. Ну, что мы можем сделать? Хоть бабку шептуху зови.

При этих словах я вскочил. Миша-экстрасенс! Космосенс, как он с недавних пор себя называет. Я понимал, что цепляюсь за соломинку, но что-то же должен был сделать!

Первое, что сказал Миша, когда вошел и глянул на меня,,

– Жуков, ты чайник забыл на плите, газ не выключил, сгоришь еще.

Я таращился на него, ничего не понимая, потом махнул рукой и повел в комнату, где с восковым, мертвым лицом лежал Валерка. Миша крякнул и начал махать над Валеркой руками. Медики молча вышли. А мы с мамой Люсей могли наблюдать, как восковая кожа Валерки приобретает пусть еще не розовый, но уже живой цвет.

– Сейчас я тебе дам несколько номеров, обзвонишь, позовешь сюда, срочно… – сказал Миша, повернув ко мне резко посеревшее лицо с темными подглазьями. Живые краски с него сошли на Валерку. И снова сказал,

– Чайник…

Я позвонил по нужным номерам, удостоверился, что люди дома и готовы приехать, вызвал такси и поехал по названным адресам собирать всех и вести к нам. Все три экстрасенса оказались бородатыми, только две бороды были черными, а одна русая.

Я привез их, убедился, что Валеркино лицо нормального цвета, вызвал такси и умчался домой.

Чайник трещал, вот-вот эмаль осыплется. Я обвел бессмысленным взглядом потемневшие обои на кухне и конденсат на потолке, выключил газ, решив чайник не кантовать, и на том же такси рванул обратно к Валерке.

Миша сидел в кресле, краше в гроб кладут – желтая маска, обрамленная ассирийской бородой.

А новые экстрасенсы стояли у дивана, где лежал Валерка. Движения их были странными. Они как бы надевали что-то на лежащее тело, будто лепили снежный ком. Зрелище нелепое, но, что самое чудесное, цвет лица Ярового стал совсем живым. Волосы, полчаса назад прилипшие к восковому лбу, топорщились в разные стороны. Запавшие глаза приоткрылись и смотрели почти осмысленно. Виновник наших переживаний пошевелился, шумно выдохнул, сказал: «Спать хочу». И повернулся к стене.

Мы с мамой Люсей перевели дыхание и улыбнулись друг другу.

Миша с коллегами вид имели потрепанный – серые лица, красные глаза. Гуськом мы двинулись на кухню, и расселись кто, где смог. Мама Валерки осталась в комнате, совершенно счастливая.

– Знаешь, Жуков, я такого не видел еще, – Миша полез в холодильник, достал пакет кефира, наполнил всем стаканы, – ауры практически не было, пришлось восстанавливать. Шут его знает, что это.

Он оттопырил нижнюю губу и макнул усы в кефир, – Сам бы я точно не справился!

Бородатые коллеги-космосенсы дружно закивали.

Никогда я не принимал Мишу со товарищи всерьез. Познакомился с ним, придя однажды к маме в поликлинику, когда она вела прием. Миша пришел к ней попросить больничный – что-то у него было с желудком. Он стал заливать мне про свои экстрасенсорные способности, а я подначивал его и подмигивал маме, которая улыбалась мне одобрительно, но Мише больничный все же дала.

Мы с ним потом ехали в автобусе, и он чуток удивил меня, так, самую малость, когда сказал, что я только в прошлом месяце развелся. Он посочувствовал и добавил, что в моем разводе виновата женщина. «Твоя бывшая женщина», уточнил он. Я же тогда подумал, что ему могла об этом рассказать мама, судя по всему, отношения у них были вполне дружеские. Я и сам с ним задружил, собеседник он был интересный. Хотя и не вник тогда в его слова о женщине – виновнице развода. Много позже понял, что он имел в виду.

Сегодня вызвал я его от отчаяния. И надо же!

– Слушай, я все понимаю, – кивнул я на комнату, где лежал воскресший Валерка, – но при чем тут мой чайник.

– Ага, – ухмыльнулся Миша, – проняло! А ты же мне никогда не верил! – Он расправил плечи, – Теперь убедился?

– Нет слов! – покаянно произнес я, – но причем здесь чайник?

– Это страшная тайна, я должен был прочитать карму в твоих зрачках, – подвывая, завел Миша, – потом хрюкнул в кефир, – ладно, я к тебе час назад заезжал, стоял под дверью, звонил, там чайник крышкой стучал, и баней из-под двери несло. А так как никто не открывал, я понял, что тебя нет. Самое экстрасенсорное то, что я к тебе пришел именно сегодня, – заключил он.

– А чего приходил?

– Да вот то-то и оно, что просто так. Мимо крокодил.

Я закрыл за бригадой космосенсов дверь и пошел глянуть на Валерку. Тете Люсе нужно было на работу, она подрабатывала сторожем в театре, в котором всю жизнь проработала декоратором, сегодня была ее смена.

Валерка сопел, уткнувшись в диванную спинку, я выпроводил тетю Люсю, пообещав, что останусь на ночь.

Яровой спал, но с каждой минутой все беспокойнее – крутился, вздыхал. Было около одиннадцати, я жутко проголодался и пошел на кухню. На плите стоял борщ, я определил его на первое. Для второго нашел в холодильнике пяток яиц, и тут сковородка с грохотом вывалилась из рук. В ответ на шум из комнаты послышался скрип дивана.

В дверном проеме взъерошенным привидением, возник Валерка,

– Есть хочу.

Я поставил греться борщ, а пока поджарил яичницу и подсунул сковородку ему под нос. Я жарил, поглядывая на него, а Валерка сонно зевал, но при виде и запахе яичницы, оживился.

– Больным – экстрасенсов, – осторожно начал я

– Каких экстрасенсов? – Валерка воззрился на меня, не переставая жевать.

– Ты что не помнишь, что здесь Миша был с коллегами?

– Миша…– А… Что-то помню.

– Ты вчера с кем пил?

– Не пил я вчера, Витька! – Оживший Яровой смотрел ясными глазами. – Мне вчера целый день плохо было, я подумал, может пиво, которое мы в пятницу вылакали – дрянь! Еще о тебе волновался, как ты там, в лесу, отравленный.

– Нормальное пиво. И все у меня в лесу было нормально…

Валерка с ходу ухватил интонацию,

– Что-то там было интересное?

– Ты как себя чувствуешь? – опомнился я, – тебе, может, разговаривать нельзя, лежать надо.

– Да все в норме, аппетит зверский, – Валерка с сожалением глянул на пустую сковородку, отрезал громадный кус хлеба и сразу отхватил половину, – Ну рассказывай, что там было?

– А было там все очень странно… «Странные смерти», – всплыл вдруг голос, что я слышал в лесу, его перебил голос толстой медички. Да, странные смерти…






Глава 2


Развалюха-автобус, натужно рыча, поднимался по склону прямо в солнце. Я сидел за водителем и, когда он опустил пластиковый козырёк, схваченный по трещине алюминиевой скобкой, наконец перестал щуриться.

Приехав к повороту на коммуну на первой маршрутке, автобус этот я остановил, подняв удостоверение. Любопытный шофер затормозил, и я показал журналистские корочки – красные с золотыми буквами – ПРЕССА и объяснил, куда и зачем еду.

Он спросил, знает ли о моем приезде начальство, и я соврал, что да. Хотя, честно говоря, позвонить не успел. Необычный прокол для меня.

Я потом уже, когда все закончилось, склонялся к мысли, что высшим силам просто нужно было, чтобы о том, что там творится, стало кому-то известно. Незаинтересованному в результатах деятельности этой коммуны. И я для этого показался этим силам самым подходящим субъектом. Вот только чего мне это стоило… Впрочем, мой главный редактор поплатился куда как серьезнее.

Склон был покрыт редкими деревьями, а сверху на нас смотрел настоящий лес, в который и вела дорога. В лесу этом расположилась «коммуна», собирающая лекарственные травы, и задание мне было – написать о ней что-нибудь хорошее.

Жена нашего редактора утверждала, что травы здесь собираются в экологически чистых условиях и поэтому весьма ценны. Нельзя сказать, что наш редактор черпал темы исключительно у любимой жены, просто у него был, видимо, небольшой домашний раздрай – я так понял из нашего последнего с ним разговора, и шеф с моей помощью собирался выправить курс семейного корабля.. А я и не имел ничего против. Денек подышать целебным лесом, попить травяного чаю – по этому делу, думаю, здесь были спецы – разве плохо?

Мы с Валеркой, конечно, поизгалялись насчет коммуны. Слово было замшелое, «совковое»: ни тебе ЧП, ни тебе ООО. Но, может эти коммунары и впрямь исповедовали «Свободу, Равенство, Братство», масоны эдакие… В общем, задание было нормальное, даже приятное, чего уж там.

Автобус пошел по просеке, бидоны с молоком глухо терлись друг об друга на заднем сидении. Скрипя и переваливаясь на неровной дороге, автобус пугал ворон, они, неторопливо хлопая крыльями, рассаживались на ближних деревьях.

Наконец открылась большая поляна с двумя рядами деревянных домов с цифрами на бревнах. Домов было штук двадцать и, видимо, они были подняты снизу из заброшенной деревни, видневшейся вдали на последнем повороте, и здесь уже сложены. Оттого и цифры на бревнах, чтоб не подгонять их заново друг к другу.

Непонятно, зачем перетаскивать сюда дома, деревня совсем близко, в лес можно ездить тем же автобусом. Но, видимо, коммунары имели на сей счет свои соображения. Например, основать здесь «Город Солнца», прочие утопические планы.

У председателя были белые морщинки у глаз – лучиками, от постоянного пребывания на солнце. У дома сидел мохнатый добродушный пес. Обманчиво добродушный – это я понял, когда пригляделся. Зверь!

Жуков, – представился я, ответив на мозолистое рукопожатие председателя, – Виктор Иванович, газета «Выбор сделан»

– Очень рад! – улыбнулся председатель. Он был, конечно, рад не очень. Скорей, совсем не рад. Даже обаятельные морщинки-лучики скрыть этого не могли, но, что поделаешь, пресса приехала.

– Что ж не позвонили, Виктор Иванович? – спросил председатель и, после небольшой заминки, добавил, – Я бы для вас время выкроил. Шофер, несущий картонный ящик в дом председателя, посмотрел на меня расширенными глазами. Ну, соврал я, что уж тут.

– Да как-то забегался, вы уж простите!

Я должен был позвонить и обычно обязательно звоню. Но вначале я пытался выиграть у Валерки в «маничку», потом мы сидели, празднуя валеркину победу. Да и не считал я важной командировку в эту лесную коммуну. Как показало дальнейшее развитие событий, напрасно.

– Да мне от вас много не надо, Владимир Александрович, – улыбнулся я,

– Поговорите со мной минут пятнадцать, потом я погуляю по вашим чудесным окрестностям.

Окрестности и впрямь были чудесными. Лес начинался прямо у последнего дома коммуны, сиял прозрачным светом, яркой зеленью, ни одного темного хвойного дерева.

– Ну, что ж, ничего вам запрещать или навязывать не буду – улыбнулся председатель…

Мы немного посидели в чистом доме, я минут на пятнадцать включил диктофон и задал пару вопросов.

– Откуда вы знаете, какие травы лечебные? – спросил я.

И на столь невинный вопрос председатель почему-то замялся, дернул носом, потом нашелся,

– У нас есть специалисты, я вас с ними познакомлю, когда они вернутся с работы.

– Конечно, – ответил я. Но ни с кем меня этот Владимир Александрович не познакомил, когда коммунары пришли с работы. Забыл?

И все время этого короткого интервью я чувствовал неослабевающее напряжение со стороны председателя. Самые простые вопросы вызывали в нем реакцию странную, будто я пытался выведать военную тайну.

Он был неискренним, несмотря на показное добродушие и сердечность. И что он мог здесь скрывать? В красивом лесу, в доме, пропахшем смолой и травами. Какие такие тайны? У меня было всего два вопроса – что они тут собирают и где это можно найти.

На вопрос о реализации председатель отвечал опять неубедительно и как-то заученно – «аптеки нашего города». Этот обычный вопрос вызвал в нем бурю эмоций, какие он с трудом сдерживал.

Про себя я назвал это – буря в стакане воды, и подумал, что задание все равно выполню, несмотря на закомплексованность этого Владимира Александровича, похожего на исполнителя авторской песни русой бородой и светлыми волосами, забранными в хвост. Гитару в руки – и на сцену: «Люди идут по свету, им вроде немного надо, была бы суха палатка…» Ну и тому подобное. Как здорово, короче, что все мы здесь сегодня собрались. А что – таки здорово, лес-то какой!

Я спросил, кто был инициатором создания коммуны, записал несколько фамилий, нехотя перечисленные председателем, и закруглился. Материала на статью было достаточно. Просто опишу свои эмоции, естественно, положительные, по поводу этого чудного леса и всевозможных его запахов и звуков.

В просторном доме я оставил сумку, и пошел к лесу, а председатель, наспех со мной распрощавшись, уехал на автобусе к дому, по всем приметам – столовой. Возле него на веревке сушились полотенца и пара фартуков. Бидоны с молоком, привезенные автобусом, предназначались видимо для кормежки коммунаров.

Председатель отчалил, я же, руки в карманах, двинулся гуляющей походкой к ближайшим деревьям. Меня предупредили, что коммунары все на работе, то есть, на сборе экологически-чистых трав, и будут только к вечеру, тогда с ними можно поговорить. Я и не возражал.

Я так давно не был в лесу, насладиться прогулкой хотелось без посторонних людей и разговоров.

Лес становился гуще. Лиственный, прозрачный, с лежащими на земле резными дубовыми листьями и желудями. Мелкие синие цветочки пахли одуряющее и цеплялись за брюки. И такая стояла благодатная тишина!

Я вдохнул всей грудью, закинул руки за голову, потянулся, глядя вверх на кусочки синевы, пропущенной зеленью дубов.

И застыл в этой позе.

На низком дубовом суку, среди тонких ветвей с резными листьями, горела птица. Она была будто привязана, отчаянно била пылающими крыльями и не могла взлететь. Она горела молча, не нарушая лесной идиллии. Только потрескивали крылья и в немой муке поворачивалась из стороны в сторону маленькая головка. Птица чуть крупнее голубя, с белой грудкой, что обугливалась на глазах.

«Феникс»…подумал я. Но, опровергая меня, черный комок мертво упал в траву. И душно понесло жареной дичью.

Я подошел ближе. Пепельная тушка лежала в траве рядом с муравейником, от нее поднимался дымок.

Вершины ближних деревьев и все вокруг было обыденным. Плескались на ветру листья, пересвистывались птицы, эхо доносило дробный стук дятла.

Возле обгорелого комочка уже бегали хлопотливые муравьи, но на него не взбирались, горячо. Целый пир для муравьев, гора мяса, нежданно свалившаяся на них, придавив пару дюжин и дав обильную пищу остальным.

«Спрошу у коммунаров», – подумал я и пошел по тропинке. Мне хотелось просто гулять по лесу – роскошь редчайшая в моей городской жизни, и не задумываться ни о чем. Ну что за чушь!? Что еще за фениксы, которые не восстают из пепла, как им положено?

Я с раздражением вглядывался в кроны над головой – одной такой птички-мученицы достаточно. Но чем дальше шел, тем меньше хотелось гулять. Я повернул обратно.

У коммунаров ничего я не спросил. Не то, чтобы забыл, а не решился. Чисто интуитивно.

Я правильно угадал столовую, туда меня и повел русобородый председатель обедать. Ели овсяную кашу, присыпанную зеленью и чесноком. Потом мы осматривали длинные сараи, где пучками под потолком на сквозняке сушились травы. Мне показали, где эти травы фасуют. Все было дельно, чисто, травяной дух бодрил. Лишь иногда всплывала в памяти пылающая птица.

К вечеру начали собираться коммунары: бородатые мужики, поджарые и моложавые, и их боевые подруги. Я немного пообщался с ними за ужином. Говорили со мной приветливо, но, чувствовалось, устали.

В десять в коммуне был отбой. «Режим», – сказал председатель, и мы с ним, почаевничав с несколькими видами меда (от темно-коричневого до совсем прозрачного как клей), разошлись.

Я отправился в отведенную мне комнату в просторном доме председателя. Подушка и тюфяк пахли свежим сеном. Травяное облако окутало меня, мысли лениво потекли. Материал в голове написался сам собой, в солнечно-медовых тонах. Только горящая птица портила картину. Но писать о ней глупо, читатели решили бы, что у меня галлюцинации.

Я слишком много выпил чаю с медом перед сном, поэтому проснулся часа в три, В окно заглядывала ущербная луна. Я вышел в коридор и замер – в комнате председателя горел свет, слышались голоса. Вот тебе и режим!

Я решил глянуть, нет ли там женщин, и могу ли я выйти в трусах. И как отреагирует собака-зверь меня тоже интересовало.

Но разговор у председателя был так необычен, что я резко затормозил у двери, сквозь которую пробивался свет, и прислушался.

– Сколько можно повторять, – слышался раздраженный голос председателя.

– Все должно быть чисто, а если умрут все, кто в этот день были в театре или в церкви, это же наведет на какие-то выводы, начнется расследование. По одному безопаснее. Город большой. Странные смерти, но кто на кого обращает внимание в нынешней неразберихе.

И продолжал,

– Так, с этим все. К пятнадцатому сентября мы должны набрать тысячу. Новые цифры какие?

Один за другим послышались голоса.

– У меня девяносто шесть.

– Сто одиннадцать.

– Пятнадцать. – Послышался неодобрительный гул.

Голос, назвавший последнюю цифру, начал оправдываться, – У меня же окраина, ночью ходят редко, боятся. Самый бандитский район. И много черных попадается.

– Естественно! Кому же, как не черным заглядывать ночью в окна. – Послышались тихие смешки.

Я услышал еще несколько цифр, и председательский голос подбил сумму, – Значит четыреста двадцать девять, и больше месяца впереди. Нужно сделать еще несколько точек, иначе не справимся. Еще человек шесть наймем.

Послышались шаги, скрипнула дверца шкафа, и я рискнул глянуть в замочную скважину.

За столом сидели коммунары, человек десять, сдвинув головы к свету настольной лампы. Лица освещались снизу и казались зловещими. Никто не курил, но спиртным пахло, хотя бутылок на столе не было. Председатель вытаскивал из шкафа и ставил на стол небольшие черные ящички, размером с утюг.

– Упакуем отдельно и завтра отправим.

– Может и этого? – Один из коммунаров – седой, с очень синими глазами (я обратил на него внимание еще днем) кивнул в сторону моей комнаты. Я отпрянул от двери с глухо забившимся сердцем, и, уходя на цыпочках, услышал резкий голос председателя.

– Чушь! Ты в своем уме? Я и так еле успел предупредить, когда он в лес поперся. Но, судя по всему, он ничего не видел, иначе – спросил бы. Даже не думай, он должен спокойно отсюда уехать и написать о нас сладкую сказку.




* * *



Я закончил рассказ и выжидательно посмотрел на Валерку. Мы уговорили борщ, яичницу, и хлеба не осталось.

– Слушай, может это и ерунда, – сказал Валерка, – но меня развезло позавчера после того, как я в то окно заглянул, с лампой. И потом все хуже и хуже становилось. Я думал, утром пройдет. Ни фига! Так что я последние часы как-то и не помню.

– Еще бы тебе помнить. – вспомнил я восковое Валеркино лицо.

– Ты лучше расскажи, что ты там видел.

– Женщина с вязанием перед телевизором…– медленно начал Валерка и замолчал.

– Ну, подробно перечисли, что там было, – подбодрил его я

– Ну, ты от меня много хочешь, мы ж по пять литров вылакали… Ну, женщина, немолодая. Телевизор…Вязала она так, – Валерка повертел пальцами, – не смотрела на вязание, а в телевизор.

– И тебя не заметила?

– Да кто его знает. Вообще, эта лампа зеленая как-то нелепо там стояла. Зачем – непонятно. Женщина сидела под торшером, на свету. Зачем лампа на подоконнике?

– Больше ничего не помнишь?

– Ну, картинка на стене, коврик на полу, на столе какие-то тряпки. Приставка на телевизоре какая-то интересная, я таких не видел, черная, с ручкой…

– На утюг похоже, – вскинулся я

– Ну, да, похоже. Там еще красный глазок загорелся, пока я стоял. Горел зеленый, а потом красный, – Валерка поморщился, – И как-то я не мог от всего этого оторваться, Хотел – и не мог.

Мы думали об одном и том же. Как журналистам, нам было очень любопытно, что за коммуна и что за странные смерти.

– Ну и кто это напечатает? – подвел я итог нашим раздумьям. Мы были реалистам и прекрасно понимали, что раскрутить-то мы это дело раскрутим, но прибыли это нам не принесет, однозначно. Скорей, наоборот.

Я смотрел в окно на заросший двор. Было около полуночи, напротив окна два кота, один серый, почти не видный под фонарем, другой рыжий гипнотизировали друг друга, никак не решаясь вступить в сражение. И тут зазвонил телефон. Звонок звучал резко, бил по нервам. Мы переглянулись, похоже, у Валерки было такое же неприятное чувство от этого звонка, как и у меня. Мы пошли в комнату, где я поднял трубку. Звонил Илюша, наш главный редактор.

– Вот как я правильно-то позвонил, квартира Ярового, а трубку берет Жуков. Ты-то мне и нужен, – голос у шефа был приветливый, только время он выбрал для звонка какое-то странное.

– А где ж мне еще быть, после командировки, как не у Ярового, сидим тут….

– Пьем, – закончил за меня главный.

– Ну, что ты, Илья, – какое пьем. Я было хотел сказать про внезапную валеркину болезнь, но почему-то передумал.

– Ладно, лишь бы завтра вовремя пришли и трезвые, как ты съездил? – сменил Илюша тон на деловой.

– Хорошо, – самым своим честным голосом сказал я, – меду поел, чаю попил. А что?

– Да ничего, материал ко вторнику чтоб был.

– Будет, куда он денется.

– Новый анекдот слышал?

– Небось, нет – ухмыльнулся я, наш главный где-то добывал новые анекдоты, скорей всего в интернете, а так как вкус у него был отменный, я приготовился посмеяться, и тут на том конце в комнате главного раздался голос его жены Ольги. Слов я не разобрал, но Илюша тут же закруглился,

– Завтра расскажу, пока.

Я положил трубку и глянул в удивленные Валеркины глаза. Я и сам был в шоке – так спалиться, так себя выдать! Так проявить свою заинтересованность, да что ж он нас за дураков держит? Никогда, подчеркиваю, никогда наш главный редактор не звонил никому из нас, чтобы узнать, выполнили мы задание или нет, тем более в полночь. Все обычно шло в рабочем порядке.

– Валер, у меня чувство, что меня используют, – озвучил я то, что ощутил после разговора с главным, – втемную.






Глава 3


Никаких побочных явлений Валеркино вчерашнее умирание не имело. На работу мы явились вместе, бодрые и веселые. В шесть утра нас разбудил звонок тети Люси, мы успели оба принять душ и нормально позавтракать.

Часов в десять в редакцию пришел посетитель в старом, но опрятном черном костюме и ветхой голубой рубашке, застегнутой под горло. Посетителю было за шестьдесят. Говорил он очень логично и убедительно. Выслушивать его пришлось Валерке, я писал материал. Я тоже слушал вполуха, иногда откидываясь в кресле и проверяя текст на мониторе. Посетитель сидел ко мне спиной. Через пять минут его рассказа я перестал набирать и только смотрел на Валерку поверх головы посетителя, подняв брови.

То, что рассказывал гражданин в черном костюме, было слишком необычно, чтобы продолжать работать.

– Я живу напротив детского садика, и уже полгода наблюдаю, как из садика пропадают дети. – первой же фразой огорошил нас посетитель.

Валерка тут же записал фамилию и адрес старика, номер садика, сделал еще пару пометок, а потом отложил ручку и стал просто слушать, не перебивая.

Итак, за эти полгода Иван Степанович, как представился посетитель, насчитал шесть детей, которых увели в больницу, находящуюся рядом с садиком и которые уже не возвращались.

– Чтобы увести детей с игровой площадки всегда повод находится. – монотонно говорил посетитель, – дети есть дети, играют, падают, разбивают лбы и коленки до крови. Поэтому плачущих малышей и ведут в больницу, чтобы, якобы, залить ранки йодом. Но я НИКОГДА, – подчеркнул голосом Иван Степанович, – не видел, чтобы детишек из больницы приводили обратно. Хотя нарочно сидел у окна – я живу на первом этаже и давно на пенсии – и ждал, когда же приведут ребенка с оранжевым пятном на коленке, уже успокоившегося.

Речь посетителя звучала необычно, будто он художественное произведение вслух читал.

А вот дальше дедок сказал то, что позволило нам с Валеркой, застывшим в креслах с отчетливым ощущением мурашек на макушке, расслабиться и перевести дух. Иван Степанович сказал, что после таких случаев, ночью, он видит, как к воротам садика подъезжает фургон и, постояв недолго, на большой скорости мчится в аэропорт. В этом фургоне, конечно, внутренние органы детей, тех самых, не вернувшихся. Их в аэропорту грузят на самолет и отправляют за границу.

Валерка, прочистив горло, еще сдавленное волнением, попытался уточнить и воззвать к логике старика,

– Но ведь детей ведут в больницу, значит, и фургон должен подъезжать к больнице.

Это уточнение взволновало посетителя, он заерзал на стуле и впервые повысил голос, до сего момента звучавший монотонно и убаюкивающее.

– Вы должны этим заняться! Я всегда читаю вашу газету и знаю, что у вас мужественные журналисты, которые напишут правду.

– А вы не пытались уже кому-нибудь пожаловаться на это… – Я замялся, подыскивая подходящее слово.

Иван Степанович ответил мне, и наши невысказанные подозрения, коими мы не могли поделиться друг с другом, пока не уйдет посетитель, подтвердились.

– Да. Я писал заявления в прокуратуру, но там их кладут под сукно. Так же, как и заявления о том, что мои соседи Савченко поставили возле моей стены специальную установку, которая регулярно облучает меня лучами.

– А…– только и смог выдавить я, переглянувшись с Валеркой. Тот встал и, пожимая посетителю руку, с минуту уверял его, что сей же час начнет заниматься этим важным, государственно-важным делом. От сдерживаемых эмоций над верхней губой Валерки образовались капельки пота.

Впечатление от посетителя мы, не сговариваясь, решили смыть алкоголем. И Валерка, громко отдуваясь и нервно хихикая, полез в шкаф, где на нижней полке за старыми подшивками, стоял початый коньяк.

Да. Редакции часто посещают сумасшедшие. Но каждый раз для нас это неожиданность. Мы расположились за валеркиным столом, сдвинув монитор, и полчаса смывали впечатление и предавались воспоминаниям. Так, мы вспомнили, как целых три года ежемесячно редакция получала заказные пакеты от одного графомана. Он был, мало того, что графоман, еще и патологический ревнивец. В своих многостраничных письмах он описывал, как ему изменяет жена с летчиками ближайшего авиаполка. Надо сказать, описывал однообразно, без изюминки.

Еще нашим постоянным посетителем был Коля-поэт. Иногда, под настроение, за три литра пива, мы ставили в очередной номер его «стих», переработанный до полной неузнаваемости, но за Колиной подписью. Ну, не могли же мы, в самом деле, пустить на страницы нашей газеты такие, например, строчки: «Гонимый я северным ветром шагал, мороз задирал мои уши». После этого шедевра, кстати, Коля-поэт был переименован в Колю-гонимого.

Пока добивали коньяк, решили, что Валерка двинет в аптеку, куда коммунары сдавали травы, а я, после того, как напишу «сладкую сказку», пойду к нашему «честному менту».

Я сел в маршрутку и, выйдя из нее, позвонил по телефону.

– Капитан Гончаренко слушает.

– Володька, мне нужна консультация…

– Это мы запросто – где, когда, почем?

– На скамеечке посидим, зарплата не скоро, а я тут еще Валерке проиграл.

– В очко?

– Бери выше – в интеллигентную филологическую игру

– Ну ладно, уговорил, через пятнадцать минут в парке Гагарина.

Володя и правда был честным, может, потому что молодой, а, может, просто мало предлагали, не стоило из-за сиюминутной ерунды лишаться возможности сделать карьеру. Эта возможность, по моему разумению, большой ценности не представляла, но для более прагматичного и менее творческого Володьки значение имела. Ну, там всякие звездочки в стакане с водкой, прибавки к окладу и желание рядового стать генералом.

Правда, если бы капитану Володе Гончаренко предложили взятку бабами (не путать с «бабками»), он едва ли устоял бы. Недавно, когда мы с Валеркой сидели с ним на летнике, он, потирая лоб в юношеских угрях (в его-то тридцать пять) и, пошмыгивая носом, рассказал нам стр-рашную историю, слава Богу, со счастливым концом.

Был рейд на объездной дороге, где зимой и летом, днем и ночью стояли «плечевые».

Набрали полный уазик, двенадцать девушек, и одна из них, по словам Володьки, была «полный отпад», «девушка-огонь» и «все при всем». «Ну, вы знаете, мне некрасивые не нравятся». Насиловать он, конечно, никого не собирался, кого насиловать? Ну, слово за слово стал ее обаять. Коллеги-менты, зная Володькину слабость, один за другим, перемигиваясь, покидали дежурку, чтобы дать голубкам возможность для интима. Выходили они, по словам Володьки, «гнусно ухмыляясь». Ну, короче, остались они одни, и тут девушка, которая уже вовсю расположилась к Володе, перекидывает ногу на ногу, и на ее ляжке видит наш бравый капитан белое пятно неизвестного происхождения. А эти пятна, как он знал, бывают у наркоманов и указывают на то, что человек уже внутри гниет. Это не СПИД, и вообще неизвестно что, но заразное.

– Я тогда решил, – завершил он свой рассказ, – с проститутками – никогда!

Вообще же, наш честный мент окончил педагогический институт и был нормальным интеллигентным мужиком, несмотря на форму и предрасположенность к мату.

– Что ж они там в коробочки эти черные фасуют, – заинтересовался Володя моим рассказом, – может наркотики? Может у них там колхоз-коммуна по выращиванию конопли? А что, поля в гуще леса, засеянные марихуаной. Знаменитый чай – «Принцесса дури».

Он пообещал узнать, что может, и мы расстались. В редакцию я пошел пешком.


* * *

В моем детстве место, где я сейчас находился, и адрес расположения моей редакции были настолько удалены друг от друга, что нужно сначала ехать автобусом, потом трамваем, а потом еще минут пять на своих двоих. В моем детстве ни у меня, ни у кого бы то ни было, не возникла бы мысль о том, что это расстояние можно пройти пешком. Но это в детстве, когда пятачок за проезд не делал погоды, ни в зарплате моих родителей, ни в поддержке городского транспорта. Сегодня же моя поездка стоила немалых денег.

И при наличии свободного времени и необходимости о чем-то подумать, дешевле было покрыть расстояние за полтора часа, нежели платить за него пятидесятую часть зарплаты.

Да, я жил в большом городе. Длинном. О длине его и нравах говорил такой анекдот:

«Встречаются два наших горожанина, и один другому говорит,

– Ты знаешь, что наш город самый длинный в мире?

– А Лос-Анжелес?

– А в дыню?»

Я шел по широкому тротуару, мимо неслись автобусы, троллейбусы, маршрутки и прочая, обдавая меня бензиновым перегаром. В голове начала складываться статья о транспортных проблемах нашего города. Проблемы были как везде. Маршруточники со своим автопарком и сетью гаражей под «крутым» кавказского разлива. И государственный транспорт, коему государство не помогало.

Я придумал первую фразу: «»Жители города, стоящего на реке или море отличаются от своих континентальных собратьев шириной плеч. Плавание, как известно, благотворно влияет на плечевой пояс. Жители же нашего города, особенно молодые, будут выгодно отличаться от прочих наших соотечественников мускулистыми ногами и вскоре выйдут на международную арену, где будут непременно побеждать в беге и спортивной ходьбе. Потому что длиною наш город 130 километров, а маршрутка стоит одну пятидесятую средней зарплаты, я уже не говорю о минимальной».

Мысли постепенно переместились в лес. Как можно было теперь туда попасть, по какому поводу?

Да, я всегда знал, что ходьба благотворно влияет на умственные способности! У меня был отличный повод попасть в коммуну. Послезавтра выходил номер газеты с моим солнечно-медовым материалом, и я мог поехать в лес на выходные с этим номером и навязаться в гости. С журналистами обычно любят дружить, если нечего скрывать. А председатель с мозолистыми руками, кстати, был предельно вежлив и доброжелателен, однако в гости «на чаек» не пригласил. Ну, тут уж приходилось проявить настойчивость, переходящую в наглость.

Где происходит главное – здесь, в городе, или в лесу? Пока в этом вопросе была полная неясность, даже ходьба не помогала. Я заново начал перебирать разговор, слышанный ночью. Что за «странные смерти»? Может то, что избежал вчера Валерка, сегодня, кстати, немного бледный, но бодрый. А птица не-феникс? В голову лезла всякая чушь. Про раскаленные ветки и новый способ готовить жаркое.

Нет, я должен был попасть в этот лес еще раз. В этот лес, полный тайн. Ну, это уже пошли литературные штампы. Все-таки ходьба явно располагает к творческой деятельности. Я начал размышлять, как мне разговаривать с председателем. Проще всего было косить под простака, которому понравился чай с медом. Это мы могём. Журналист, часто, тот же артист.

Я шел по городу, который должен был бы любить, потому что жил в нем с детства, и не мог полюбить, как ни старался. Я помотался по стране и вне ее, видел разные города и, когда мне говорили, что наш город не хуже других, если не возражал вслух, то в душе был твердо убежден в обратном. Я искренне удивлялся молодым горожанам, они и вправду любили этот город, находили в нем прелесть и индивидуальность. Я же не мог забыть двор моего детства, усыпанный красной рудой, и вечно пьяных люмпенов-соседей, по которым плакала тюрьма. Недолго плакала, так как почти каждый мужик, а потом и пацан из моего двора рано или поздно сели, за исключением подлого Валика. Да и то, потому что отец его был капитаном милиции, а не потому что Валик был чист.

Я иногда заезжал в свой двор, сам не знаю зачем. И каждый раз убеждался, что никто из моих детских знакомых не меняется. А все стареют – грязно, пьяно и безысходно.

Они еще проворачивали какие-то дешевые делишки, пытаясь заручиться моей поддержкой, но у них ничего не получалось (ни с поддержкой, ни с делишками).

Они сидели в своих прокуренных хрущобах – бывшие зеки с прочифиренными черными зубами, кашляли, распространяя палочки Коха, пили самогон, затягивались травкой и планировали своими дебильно-пьяными мозгами аферы, коим не суждено было сбыться. Потому что место, что они выгрызали зубами в блатной иерархии, заступала беспредельная молодежь на мерсах. Молодые плевали на «понятия», и, казалось, всю оставшуюся жизнь будут хозяйничать в городе, стране и мире.

Мой двор был на окраине. И из наших шести домов только я вышел в люди. Может, потому что папа мой был инженер, а мама – врач, единственная интеллигентная семья в радиусе пятидесяти километров. А может потому, что я всей душой возненавидел наши дворовые «свинцовые мерзости»?

Я откололся от дворовой компании, когда мне было четырнадцать лет. Мы нормально проводили время. Играли с девчонками в «казаки-разбойники» и «цепи-цепи», вечерами на «козле» (так назывался стол, на котором до программы «Время» папаши моих приятелей играли в домино) щелкали семечки, влюблялись. А, когда я в десять нуль-нуль отправлялся спать (отец, обычно мягкий, в этом вопросе был кремень), мои приятели шли в темные переулочки.

Короче, дело кончилось тем, что однажды ранним утром их, одного за другим, подняли из теплых постелей и посадили на разные сроки за изнасилование. Меня даже не вызывали. Участковый, живущий в соседнем доме, прекрасно знал про мой режим.

Все. Я нашел интересы вне родного двора, и с тех пор отдалялся от друзей детства и не слишком приятных детских воспоминаний все дальше и дальше. А когда родители умерли, отделился окончательно, поменяв квартиру на меньшую в новом районе.






Глава 4




Конец негазетного дня в редакции спокойный. Это в газетный день, когда сдаются в типографию сверстанные полосы, у нас светопреставление – кричит всегда спокойный и юморной редактор Илья Леонидович, желчный ответственный секретарь – Олег Петрович шипит на Раечку – заведующую отделом социальных проблем. Я вишу на телефоне, уточняя что-то важное. Валерка то и дело поправляет очки, вычитывая свою серьезную экономическую статью. С прямой спиной у компьютера сидит наборщица Алина, быстро набирая полосы. Вдохновенно кликает мышью верстальщик Александр, тихо, как крыска (на мышь она не тянет по объему) пьет свой кофе секретарша шефа Зинаида, стреляя у нас сигареты, пока мы носимся в запарке и ничего не соображаем. В общем, все силы брошены на то, чтобы вовремя сдать газету.

А сегодня идет обычная планерка, дают задания на будущий номер, потому что для этого номера мы трудились всю прошлую неделю. Только я вынужден искать информацию до последнего и писать ее прямо в газетный день – иначе мы отстанем от семидесяти газет нашего города. Но пока не отстаем, у нас везде свои люди, коим выпоено немеряно коньяку.

– Раиса! – говорит главный редактор Илья Леонидович, – если я еще раз увижу, что ты взяла заголовок из прошлогодней подшивки, я лишу тебя премии. Полюбуйтесь, -маленький лысый редактор кубарем скатывается со стула, достает с полки старую подшивку, в которую заложен лист А4. Раскрывает ее в нужном месте и тычет толстым пальцем.

– Вот – «Расскажем ребятам о зверятах». О лебедях в парке Гагарина. Июнь прошлого года. Все логично. А вот номер за этот год, за прошлую неделю – о цирке-шапито, который приехал и остановился на Октябрьской. Ну, мало того, что заголовок, прямо скажем, хреновый, – кипятится шеф, – Да еще и с прошлого года вытащила. Ох, Раиса! Доведешь ты меня, уволю на хрен.

О том, что у Раисы проблема с заголовками всем известно, и что Раиса так делает постоянно, мы знаем все и давно, наконец, и шеф поймал, сподобился. Мы с Валеркой переглядываемся.

Вообще-то это мой материал – про цирк, что приехал пару недель назад, это, типа, новость. Я даже видел администратора, по совместительству, дрессировщика, он приходил к Олегу давать объявление.



Это было в прошлую среду, когда мы вовсю трудились над «маничкой», набивая в компы результаты трудов. Вначале в коридоре послышался шум и какое-то бряцание и звяканье, потом мы услышали бас. Звякающий человек с басом разговаривал так интересно, что я тут же оторвался от своего занятия и начал слушать.

– Ай вонт сделать объявление в вашу ньюспэйпа, что в ваш таун приехал наш Циркус. Ве ай кэн это сделать?

Что, видимо, должно было означать, что человек хочет сделать объявление о том, что в наш город приехал цирк и интересуется, где это сделать.

Мы с Яровым переглянулись, и я сказал,

– Пойду гляну, что там за «Ай вонт». Я с удовольствием отвлекся от «манички», потому что интересных людей предпочитаю чему угодно. А такая странная речь могла быть только у необычного человека.

У Зинаиды в приемной стоял большой мужик с красной физиономией в малиновой косоворотке в восточных огурцах, подвязанной веревкой с кистями, потертом кожаном жилете с бахромой до колен и сапогах со шпорами. Стало ясно, откуда звяканье, которое сопровождало странную речь. Пахло навозом, опилками и вообще в малюсенькой приемной стоял жуткий духан, Зинаида уже начала обмахиваться тетрадкой, и когда я вошел, с облегчением воскликнула,

– Двери оставь открытыми! – Что я и сделал.

От мужика веяло просторами, горячими конями, пыльными дорогами, путешествиями и приключениями. Заманчиво от него пахло для журналиста, безвылазно сидящего в городской газете.

Зинаида как раз объясняла мужику, что наша редакция может составить небольшую заметку об их цирке, за приемлемую плату, чуть дороже просто объявления, на что он кивал и повторял, – Йес, Йес, – надо сказать с жутким акцентом.

– А вот и наш заведующий отделом информации, – сбагрила мне мужика Зинаида. Тот улыбнулся хищной улыбкой – клыки торчали ниже остальных зубов, и железной рукой пожал мою руку так, что пальцы слиплись. Мы вышли от Зинаиды и мужик зазвякал своими шпорами, а перехватив мой косой взгляд, начал горячо говорить,

– Ю не гляди, что от меня дух такой, ты знаешь, я и эдминистрэйтор и дрессировщик. Ох, какие у меня звери талантливые, ты б видел! Смок будешь?

–Курить?

–Ну да

– Пошли на лестницу

Мы вышли на лестницу, где было полно пустого пространства, что съежилось от присутствия дрессировщика-администратора.

– Виктор Жуков, – подал я руку, – отдел информации.

– Олег Крутов, – снова сплющил мои пальцы циркач, – Крутов сценический псевдоним, оф кос, – он снова показал хищные клыки, – но май нэйм из Олег.

– Ты, понимаешь, мы конечно, не цирк Солейль, но какие у меня звери талантливые, одна Веста чего стоит, ты б видел!

– А говоришь чего так?

– Слушай, лук, английский учу, инглиш лэнгвич, нам обещали гастроли в Ирландии, а кто ж будет договариваться, как не я? Я выучил пять тыщ слов английских – файв саузенд. А я читал, что когда мы говорим по-русски, то английские слова забываем. Вот я, чтоб не забывать.

Он снова улыбнулся хищной улыбкой.

– Ну, у них там построение фраз другое… – с сомнением сказал я, – даже не знаю, можно так язык выучить?

– Вот и ай донт ноу – на Рождество, на Кристмас обещают Ирландию и до лета, до самме на полгода. Хав паст йеа.

Я отвел мужика к Олегу, снова пережил его железное рукопожатие и ушел рассказывать Яровому впечатления. Писать заметку про цирк мне не хотелось, пусть Раиса пишет. Не царское это дело. Она и написала – ребятам о зверятах. Хе-хе.

Вот я сейчас подумал, может у Раисы поэтому каждый месяц больше всего гонорара, что она ни от чего не отказывается? Эта истина до меня как-то ранее не доходила.



– Я даже не знаю, как это получилось, Илья Леонидович, – пытается оправдаться Раиса.

– Ладно, – машет на нее редактор – не знаешь!

– Так, Олег, как сдают материалы, нормально?

– Нормально, Илья, – отвечает ответсек. Мы, конечно, сдаем их не нормально, но так как править нас практически не надо, Олег позволяет нам потянуть, к тому же, отдел информации – это оперативность, а, значит, я могу притащить информашку прямо к выпуску газеты – а что делать? Ярового же Олег не трогает, уважая его экономические опусы и то, что он всегда знает курс доллара. А Раиса сдает строго по срокам, потому что ее Олег правит и весьма жестко.

– Я тебе завтра колонку редактора сделаю, прямо с утра. – обещает главный ответсеку и тот важно кивает.

– Так, наши красавцы, – (это о нас с Валеркой).

– О том, что на Бродвее сгорел дом – писать не надо, мне сказали, что видели кого-то из вас на пожаре.

– Да, – говорит Валерка, – я как раз мимо шел, подошел к милиционеру.

– Так вот, не надо об этом.

– А разве это не информация – дерзит Валерка. – я вот ее Жукову передал, он бы написал, гонорар бы получил.

– Яровой, я думал ты взрослее, – с сожалением тянет редактор.

– Ладно – картинно сдается Валерка, – наступлю на горло жуковской песне, супер информацию вы, Илья Леонидович, не дали напечатать, Жуков бы прославился, как борец с мафией.

Тут надо знать нюансы, без этого никак. На нашем Бродвее – улице Карла Маркса сгорел старый дом под снос, на месте коего собираются строить развлекательный комплекс. Сейчас это принято – если дом мешает расширяться нашим новым «крутькам» (от слова «крутой») – его сжигают. Горят рынки, на месте которых собираются строить крытые торговые галереи, горят машины на стоянках, если стоянку облюбовали новые хозяева. Ну и прочее, по мелочи.

– Так, – не слушает его редактор, – Витя ты к этим травникам значит съездил?

– Так точно, съездил, чаю с медом попил.

– Красиво жить не запретишь, – говорит редактор, и заканчивает,

– Но помешать можно, – Мы улыбаемся.

Наконец, планерка заканчивается благословением редактора,

– Все молодцы, всем спасибо.

Мы идем с Валеркой в наш кабинет, я заканчиваю текст по травникам – «Запах меда и травы» – так он называется. Председатель коммуны в тексте – само благородство, жизнь в лесу в бревенчатых домах – сказочная мечта, того и гляди, к многоуважаемому Владимиру Александровичу добровольцы хлынут, помогать в столь интересном деле. Вот только продуманный председатель перед отъездом попросил меня не палить его местонахождение, видимо именно для того, чтобы не разбираться потом с этими самыми волонтерами. Он и так был удивлен донельзя, как я попал к нему, расспрашивал, кто мне сказал их адрес. Услышав про жену шефа, понимающе кивнул, но не слишком расслабился.

Все это я оставляю за кадром, вспоминая только мед нескольких сортов и цветов, а также полезные для здоровья травы. И материал получается бравый.

Мы с Валеркой идем на наш летник, но он долго не задерживается – обещал маме прийти пораньше, все-таки вчера еще умирал. Я машу ему рукой, когда он садится в маршрутку и остаюсь за столиком в одиночестве. Сегодня дежурит бармен, любящий джаз, и я наслаждаюсь музыкой черных, и думаю, что бармен, скорей всего, скоро отсюда вылетит. Не нужен никому джаз, кроме меня, я ж вижу.

Возле летника киоски горячего хлеба, и возле них постоянные очереди, а на той стороне, прямо под окнами редакции толпа окружила неказистый автобус с окнами, закрытыми изнутри стальными листами. Машины не хотят меня пропускать, но я прорываюсь между ними и вливаюсь в толпу. Над головами на вытянутых руках у многих мобилки, они снимают что-то в автобусе. Я протискиваюсь мимо толстого молодого человека с длинными волосами, собранными в хвост, и, наконец, вижу, что так заинтересовало публику.

Из окна автобуса, забранного решеткой, выглядывает пыльно-желтая львица. На мой неискушенный взгляд, она молоденькая, потому как не очень крупная. Она не сидит смирно, а большой кошачьей лапой пытается разодрать стальной лист снаружи окна. Как громадная кошка, она высовывает лапу и проводит когтями по стали, оставляя блестящие полосы. И толпа восхищенно ахает и щелкает мобильниками.

Перед дверью с длинной палкой, то есть, хлыстом, как подсказывает мне память, стоит тот самый администратор, он же дрессировщик, что приходил к нам в редакцию. Он не обращает на царапанье и прочие львиные игры внимания, его круглая красная физиономия под цвет рубахи лоснится, взгляд устремлен сквозь толпу, в ушах наушники – английский, небось, учит.

Время от времени над толпой слышится женский голос из автобуса, призывающий посетить цирк. Думаю, записанный на пленку. Не сидит же там, вместе с львицей, девушка, зазывающая нас на представление.

Я решаю не садиться в маршрутку, погода прекрасная, уходящее лето все еще не осознает, что на носу осень. Мне далеко идти, но хочется проветрить прокуренные легкие.

Я иду через парк, потом выхожу на широкий мост, по нему время от времени, звеня, идут трамваи. Здесь самое высокое место в городе, и вечерние окна домов микрорайона Солнечный переливаются всеми цветами и видны издали. Почти во всех окнах горит свет – где-то голубоватый от экранов телевизоров, где-то тусклый от экономии, где-то ярчайший – от щедрости душевной. За тусклыми окнами скорей всего, живут старички и старушки, ввернувшие самые дешевые лампочки. За яркими окнами молодожены, что решили ни в чем не повторять родителей, и потому во всех их плафонах самые яркие лампочки. И плевать на то, сколько там набежит за свет. За белыми окнами живут бизнесмены, все знающие об энергосберегающих лампочках и о том, сколько денег они сэкономят к концу месяца.

Дома нависают над дорогой, я собираюсь сворачивать в парк, к моему дому, и вдруг звонки трамваев, голоса птиц, все шумы большого города враз замолкают. Наверное, это не так, все продолжается, но звуки замирают для меня. Это я ничего не слышу и не воспринимаю, весь превратился в зрение, потому что из одного из окон девятого этажа вырываются языки пламени, в полной тишине лижущие белую бетонную стену, доходя до крыши, будто большая кошка слизывает красным языком сметану. Я отчетливо вижу, как на подоконнике возникают два силуэта. Это девушки, это видно по худеньким фигурам. Одна из них в брюках, вторая в длинной юбке. Огонь окружает их, юбка вспыхивает, и с протяжным криком, в котором сплетаются два девичьих голоса, они прыгают вниз на деревья.

Огонь бушует в квартире. Звука удара о землю не слышно, но вскоре окна начинают открываться, люди переваливаются через подоконники, пытаясь заглянуть наверх, где бушует пожар, потом смотрят вниз на кусты и деревья. И у меня вдруг открываются уши, и я начинаю слышать все – звонки трамваев, истошные крики людей в окнах, гудки машин.

Первая моя мысль : «Завтра надо позвонить Игорю в МЧС, и спросить о девушках, которые выбросились с девятого этажа во время пожара в микрорайоне Солнечный. Это отличная информашка!».

Вторая мысль : «Какая же я сволочь»!






Глава 5




Жирафа повесили во вторник. Утречко занималось серенькое, проснулся я с ватной головой и на работу ехал, повиснув на дерматиновом ремне в набитом автобусе, полуприкрыв глаза и почти засыпая. Я сдуру сел не в маршрутку и на работу приехал уже усталый.

Усталый и сонный я достал ключ, кивнув Валерке, что, как никогда, явился вовремя (обычно опаздывает). Дверь послушно открылась, и я окончательно проснулся, получив по носу оранжевой игрушкой, висевшей на присоске, прикрепленной к притолоке. Валерка вовремя отшатнулся и жираф пролетел мимо.

Табличка, прилепленная скотчем к груди повешенного животного, вопрошала:

«За что повесили жирафа»?

– Ну, ясно, за шею…– пробормотал я, пытаясь отодрать присоску. Взгляд мой, обращенный к Валерке, был полон недоумения.

– Чего ты на меня смотришь? – взвился Валерка, – Это не я! Но мне нравится, пусть висит. Цветовой удар!

Я Валерке не поверил, но спорить не стал. Игрушка забавная, почему-то сплошь оранжевая, без жирафьих черных пятен.

– Сейчас у нас все полюбуются труп-пом, – замогильным голосом прогудел оживившийся Валерка, набирая по местному отдел социальных проблем, и тут же, сменив тон, запел в трубку.

– Раечка, ты к нам не зайдешь? Ну, чего-чего…Покурить. Да есть у меня сигареты! Я о ближнем заботился, а ты меня так превратно…Ну, ждем.

Тут он был прав. Сигареты мы курили свои, потому что недавно заимели такую «негритянскую» работу, которая давала нам приличный заработок. Один местный нувориш, от которого вечно несло сложной гаммой запахов семги, пива и «Хьюго Босс», владелец семи или восьми рыбных магазинов и вообще крутой бизнесмен решил увековечить себя и свое семейство в книжке, типа «Этапы большого пути». Это было нечто вроде мемуаров, написанных, ясное дело, от его имени.

Задание было сложным. Суть дела, которое заключалось в: «Украл, выпил, но в тюрьму не сел, а продолжаю пить, жрать, спать с малолетками и летать на Сейшелы», нужно было представить конфеткой с совершенно противоположной начинкой: «Учился, воевал в Афгане, опять учился, женился раз и навсегда, обожает дочку». И растянуть эту конфетку-тянучку на двести страниц. Потому как нувориш имел депутатский мандат, и без книжки со своей фамилией на обложке ему, его такая бурная и богатая жизнь, была не в радость. Да, задание было сложным. Но зато мы курили свои.

Мы плотней прижали присоску, прикрыли дверь, мониторы замерцали на столах, и внимание свое мы подчеркнуто отдали родным компьютерам. Пока от дверей не послышалось.

– Ой! – Раечка получила жирафом по лбу.

– Ну, чего вы еще выдумали? – затараторила Раиса, разглядывая табличку, – за что повесили? – на узком раисином лобике появились морщинки, – может, он преступник?

Раечка вопросительно глянула на нас.

– Не иначе, – ответил Валерка, галантно вручая даме обещанную сигарету.

– Вот видишь, Раечка, кто-то повесил. Жуков не признается. Просто тайна какая-то! Как ты думаешь, Раиса, кто мог сделать слепок ключа от нашего кабинета, – в голосе Валерки зазвучала неподдельная озабоченность.

У Раечки от любопытства заострился носик.

– Как слепок?!

– Ну, а как еще злоумышленник мог повесить здесь это животное?

– Ой, ты врешь, Валерий, но я всех поспрашиваю. – Раиса быстренько докурила и пошла по редакции рассказывать, что кто-то сделал слепок ключа кабинета отделов информации и экономики и повесил Жукову и Яровому игрушку.

Дело было сделано. Дальнейшие звонки были излишни. Весть разнесется за полчаса, если определить Раисе по пять минут на каждый из редакционных кабинетов. Мы всегда пользовались Раисой, когда нужно было запустить в дружный коллектив какую-нибудь информацию. Или дезинформацию. Особенную скорость распространению придавали наши просьбы никому не говорить то, о чем услышала.

Обычно пишущая братия делится на тех, кто говорит и тех, кто пишет. Первым нужно идти на телевидение и радио, молчунам, естественно, в газету. Раиса же была феномен. Ее икающий смех и звонкий голосочек постоянно доносился то из одного, то из другого кабинета, в конце же месяца у нее оказывалось больше всего гонорара. Писала она бездарно, но приемлемо для нашего шефа. Приемлемость же сия была заслугой ответственного секретаря Олега Петровича, он просто не пропускал откровенные Раисины ляпы. За что, потакая его слабости, Раиса выставляла в день зарплаты Олегу Петровичу пузырь.

Ответсек же, совесть коего страдала от продажности, заваливал с пузырем к нам и желчно повествовал об очередных Раисиных безграмотностях и нелепостях. А мы гнусно хихикали, подливая друг другу.

Я удивлялся, что у Валерки еще есть настроение заниматься хохмами вроде жирафа. Во-первых, в нашу налажено-наезженную жизнь ворвалась эта странная коммуна и при всем желании от расследования мы уже отмахнуться не могли, друг перед другом было бы стыдно. Во-вторых, на нас висела наша «негритянка», которая высасывала не столько физические, сколько моральные силы. Но кто-то же повесил жирафа. Я точно знал, что не я.

– Отчитываюсь по аптеке, – сказал Валерка, прерывая мои размышления

– Давай-давай – подбодрил я.

_ Значит так, коммунарские травы в аптеке – товар не первой необходимости, стоят копейки. А знаешь, что самое интересное? Коммуна, состоящая, как ты говоришь, из семидесяти мужчин и сорока женщин, сдает в месяц триста стограммовых пакетиков трав.

– И эта аптека единственный рынок сбыта для коммунаров. Я это узнал еще у шофера. – сказал я

Интересная картинка вырисовывалась: сто десять человек отправляются утром в лес, приходят поздно – усталые и голодные (я это видел собственными глазами), а «на гора» выдают всего ничего!

Сто десять человек нужно кормить. Ну, медок продадут, хотя об этом председатель не упоминал. Он все время упирал на экологическую чистоту своей продукции и спрос на нее «в аптеках нашего города».

Как ни крути, у коммунаров должны были быть побочные доходы и немалые. По нынешним ценам вся их прибыль от травок съедалась бы за день.

В какой уже раз за свою журналистскую жизнь я подумал, как поверхностно мы делаем материалы. Если б не горящая птица в лесу и ночные разговоры, кошмарные своей непонятностью, разве я, поехавший в коммуну по просьбе шефа, стал бы ковыряться в жизни этих людей основательно? Это уж так «стеклись обстоятельства» (как однажды написала Раиса).

Порассуждав о возможных нечистых доходах коммунаров, мы постановили, что на выходные я еду в медовый рай с десятком экземпляров нашей газеты в качестве пропуска.

Наши рассуждения прервал телефонный звонок. Олег Петрович спрашивал, что это мелет Раиса, какие жирафы и какие слепки?

– А вот зайдите к нам, – пригласил я, – просто тайна какая-то, Яровой не признается, а кто-то же повесил.

Мы снова прикрыли дверь, хотя обычно делаем это только в определенных случаях, как-то посиделки с пивом и коньяком. Мониторы опять стали объектом нашего пристального внимания.

Маленький Олег Петрович получил жирафом по лысине. Засиживаться у нас ему было недосуг, потому что сегодня был газетный день. Он выкурил сигарету, поведал, что у писучей Раисы в этом месяце опять больше всех гонорара.

– И вообще, не валяйте ваньку, делайте материал в следующий номер.

– За что повесили, – пробурчал он, уходя, – за дело.

Яровой уехал на задание, а я звякнул в МЧС Игорю Петрову и все узнал про пожар. Оказывается, загорелось в коридоре, похоже, проводка. Семья – отец, мать, двое девчонок – 19 и 17 лет были в комнате, дверь в коридор закрыта. Отец умудрился открыть дверь в коридор подъезда, огонь рванул в комнату – девчонки спрыгнули с девятого этажа, обе – насмерть. Мать была в спальне – угорела, но жива. Отец в реанимации – 80 процентов поражения – не жилец. Девчонки были очень хорошие, соседи в шоке. В живых остался их брат – пьяница и забулдыга. Вот такая высшая справедливость.

Я живо написал информашку, стыдно радуясь, что это будет эксклюзив – никто из наших конкурентов воочию это не видел – а я знал точное время происшествия, красочно описал в подробностях горящую юбку и девичий крик. Все, что хавает пипл и не давится.

Прошагав по коридору в компьютерный, я оставил Алине на столе листок с пометкой «Срочно в номер». Нашей красавицы за столом не было – видимо у нее были более неотложные дела, матримониальные.

С чувством исполненного долга я двинулся на наш летник напротив редакции, дожидаться Валерку. Он должен был скоро туда явится, чтобы пивом смыть усталость напряженного рабочего дня.

Пульс летника бился учащенно. За столиком в углу блестели парчовыми топиками, тенями на веках, обтянутыми коленками проститутки. Блестели металлические пепельницы на столах и никель большого кофейника на стойке. Столики заполнялись быстро, я с трудом нашел место.

Поглядывая на остановку, я потягивал пиво и без особого любопытства вникал в немудреные отношения за соседним столиком.

Плюгавый мужичок, сидящий за ним, отхватил себе сразу трех дам. Но зависти по этому поводу я не испытывал ничуть. Все дамы были с изъянами. Одна – чрезвычайно толстая, вторая косенькая, третья же моментально выветривалась из памяти, стоило отвести взгляд.

Борьба за кавалера шла нешуточная. Стимулировало борьбу то, что, время от времени, заказывая, кавалер вытаскивал бумажник, из которого деньги торчали, как листы из зачитанной книжки. Пышка так опасно поправляла декольте, что ее прелести грозили вот-вот выпрыгнуть из легкомысленного наряда, косенькая так хохотала, что оглядывались прохожие. Серая же мышь пустила в ход интеллект и, судя по реакции мужика, едко высмеивала подруг, что-то нашептывая ему в ухо. Кавалер багровел после каждого шепота мыши, поглядывая то на жирную грудь толстухи, то на тощую шею косенькой. Он блаженно щурился от всеобщего внимания, потел и все заказывал водку.

На остановке мелькнул Валерка, я подозвал официантку и заказал ему его светлого.

– Пивом не угостите? – на уровне моих глаз замаячили блестящие коленки. Девица была жуть, какая длинноногая и, видимо, из новеньких, потому что весь постоянный контингент знал, что мы с Валеркой журналисты и подкатывать к нам не решался.

– Прости, родная, – ответил я, подняв руку, чтоб Валерка меня увидел. Не слишком разочарованная, девица отошла, оставив за собой шлейф приторных духов, призванный охмурять нас – самцов.

Ей не шли эти духи, девица была стильная и похожа на студентку. Скорей всего, она и была студенткой. Просто подрабатывала. Кем она подрабатывает, я вычислил бы даже, если бы она была в домашнем халате.

Помню, однажды в декабре, в Татьянин день, я с моей коллегой из дружественной газеты ездил на задание на объездную. Нужно было взять интервью у проститутки, работающей на дороге.

Когда мы с шофером Олегом уже вычислили девочку, стоявшую на остановке, коллега все дергала меня за рукав и шипела: «Не может быть! Будет неудобно, если мы ошиблись».

Но мы не ошиблись, и девица рассказала нам слезливую историю про негодяя отчима, который и выписал бедняге направление в плечевые, и вообще про всю свою поломатую жизнь.

Коллегу из дружественной газеты больше всего интересовал вопрос, получает ли девушка удовольствие от общения. На что та отплюнулась: «Да вы что, какое удовольствие?!» И моя коллега – порядочная женщина при муже – всю обратную дорогу переживала именно по этому поводу. То, что девушка не получает удовольствие от продажного секса, казалось ей самым ужасным в жизни проститутки.

Заморенный Валерка плюхнулся на стул и его длинный нос тут же завис над бокалом. Официантки с вежливыми улыбками утащили от нашего столика лишние стулья, и мы спокойно досидели до темноты.

Я сбегал в туалет, который был в ста метрах за летником и, когда возвращался, меня «накрыло».

Это продолжалось несколько секунд…

Когда я шел, глядя на освещенный летник, где, извиваясь, танцевали пары, где плясала толстуха декольте, косенькая и мышка, и рядом нелепо дергался их кавалер. Плясала компания молодых, для которых у нас забрали стулья. Изгибались проститутки помоложе, собственно, плясали все, за редким исключением.…Так вот, когда я глянул на танцующих, вдруг, на несколько секунд умолкла музыка…Она продолжала звучать вне, но внутри моего видения было молчание и люди извивались в напряженной тишине, как рыбы в аквариуме. Их движения были нелепыми, лица снизу освещались красным. И я вдруг понял: это ад и агония. Зазывные улыбки превратились в гримасы, движения выдавали невыносимую боль. Вдруг среди полного безмолвия прозвучал спокойный голос: «Но вот, веселье и радость! Убивают волов и режут овец, едят мясо и пьют вино: «будем есть и пить, ибо завтра умрем». Голос окреп: «Не будет прощено вам это нечестие, доколе не умрете…»

Я снова услышал музыку, когда подошел к столику. Я знал, что слова были из Исайи. Как всякий творческий человек, которому в руки попала Библия, я упивался Псалмами царя Давида и поэтом-пророком Исайей. Он не только был поэтом, но и общественным деятелем царских кровей.

Давным-давно, еще в школе, когда за Библию можно было сесть всерьез и надолго, ко мне подсел один пацан из не очень приятных мне, общаться с ним я обычно не хотел. И рассказал, вдруг, ни с того ни с сего, что у него есть знакомый парень, он прочитал Библию и сошел с ума. Я пожал плечами, какое мне было дело до какой-то Библии или до сумасшедшего парня. А пацан все выспрашивал меня – нет ли у меня такой книги, говорил, что лучше не читать – свихнешься.

Этот пацан – Сашка Москалев, как я потом узнал, был доверенным нашей классной руководительницы, и, думаю, таким способом прощупывал нас, школьников, на предмет религиозного мракобесия.

Библию я прочитал уже взрослым. И, наверное, таки сошел с ума, потому что начал редко, но видеть подобные вещи и слышать цитаты из Библии. От моего желания эти процессы не зависели. Не мог я их вызвать по своему желанию. «Накрывало» меня на несколько секунд, и далее я как бы прозревал. Я однажды разговаривал об этом с одним священником – делал материал о мужском монастыре. Поп был деловой – монастырь его рос и развивался, они там и теплицы строили, и коз завели. Когда я ему рассказал, как меня накрывает, он долго молча смотрел на меня, а потом сказал, что это – различение духов, не каждому верующему дается.

И за что мне далось, за какие прегрешения или наоборот, подвиги – не знаю.

Мне эта особенность не мешала, просто, как бы вырывала из повседневности, заставляла задуматься.

Я сел и огляделся новыми глазами. Зазывно и развратно извивались женщины перед сидящими мужчинами. Мне стало тошно.

– Пошли. Пусть они без нас агонизируют.

Валерка ухмыльнулся, кряхтя, выбрался из-за столика. Путь наш лежал к моему дому, как и в прошлую пятницу, через окно с зеленой лампой.

– Будем смотреть секунд по тридцать, тот, кто внизу, засекает, и стягивает, того, кто смотрит. Даже давай по двадцать секунд, – сказал Валерка.

– Ладно. Только первым на кучу песка лезу я.

Песок был на месте, и лампа под зеленым абажуром так же мягко отбрасывала с подоконника зеленую тень.

Я полез по влажному песку, Валерка уставился в циферблат. Песок холодил тонкие подошвы, сыпался в туфли…Я заглянул в комнату, стараясь запомнить как можно больше.

Женщины у телевизора не было, но ее тень мелькала в полуприкрытой кухне. Задом к окну стоял телевизор на тумбочке, на нем – черный «утюжок». Зеленый глазок, светящийся сбоку, когда я заглянул в окно, сменился красным. На меня нашло странное оцепенение… И тут горячая даже сквозь свитер Валеркина рука стянула меня вниз.

Я затряс головой.

– Есть. Аппаратик на телевизоре. Хозяйка на кухне.

– Видимо, ее присутствие необязательно, – Валерка отодвинул меня, – Ну, я полез.

– Погоди, – повысил я голос. Мне вспомнился заостренный Валеркин нос, и я ну никак не мог разрешить ему снова заглянуть в эту комнату, из-за которой ему стало так плохо.

– У меня идея, – сказал я, – Не нужно тебе туда смотреть. Пошли в гости.

– Так просто?

– Ну, даю тебе пять минут на подготовку к интервью.

– Даже не знаю. Ну, что, прийти и сказать: «Я тут к вам в окошко заглянул и чуть дуба не дал. Объясните, почему?»

– Пойдешь ты. – Ткнул я Валерку пальцем в грудь, – я светиться не должен. Мне еще в лес ехать. Полный тайн – хмыкнул я.

– А что говорить придумывай, не мне тебя учить.

Что-то неважно я себя чувствовал, голова кругом шла, посидеть бы где, я начал оглядываться.

– Ну, опрос общественного мнения, что ли…. – Польщенный моей завуалированной похвалой, Валерка приосанился.

– Ну, опрос так опрос. – ответил я. Худо мне было.

Ночной двор замирал. С верхних этажей доносились вечные призывы: «Я кому сказала, домой»! Попискивали летучие мыши, проносящиеся на фоне полной луны. От полнолуния дорожки и трава казались покрытыми снегом.

– Ну, типа, я – это я, – размышлял Валерка, пока мы шли к подъезду. – Нет. Опрос не годится, – приостановился он. – Лучше у них, типа, во дворе кого-то убили. Нет. Это круто, лучше гробанули. Ну, все…

Я сел на скамейку – передохнуть, а Валерка двинулся в темный подъезд.

Но двери ему не открыли. Когда мы вновь подошли к окну – оно не светилось, и лампы на подоконнике не было.






Глава 6




Сегодня на работу никто из нас не опоздал. Мы стояли перед дверью кабинета ровно в девять, я сделал шаг в сторону и предоставил Валерке открыть кабинет.

Оранжевая игрушка покачивалась на притолоке, но плакатик был другим.

«Лучше хорошо сидеть, чем плохо висеть» – гласила надпись.

Ключи от кабинета были только у нас. Молодая, но ленивая уборщица Надежда иногда в нашем присутствии елозила по полу мокрой тряпкой. Столы мы редко, но протирали сами.

Алиби у нас с Валеркой было обоюдное – вечер мы провели вместе, и я, что называется, собственноручно посадил его на маршрутку возле моего дома.

– Ну, давай поименно переберем всю редакцию, – начал Валерка, склонный к раскладыванию всего по полочкам. Начнем сверху.

Наш редактор Илья Леонидович был человеком с тонким чувством юмора и опуститься до подобного: «сидеть-висеть» не мог. Не тот стиль. Впрочем, опуститься до подобного он не мог по определению. Потому что ужинал с генералами. О чем мы нередко узнавали на «разборе полетов» после выхода очередного номера. Когда мы вваливались в начальственный кабинет, с шумом занимая места, редактор морщился, как от кислого, бросал в рот какую-то таблетку, очень долго запивал ее минералкой и сообщал, что вчера ужинал с генералом М или Н.. Мы затихали, понимая, что ужины в подобном обществе, кроме приятных, перспективных отношений могут принести и головную боль. Так сказать, издержки общения. Но уж такая доля была у главного редактора.

Вообще же шеф у нас был довольно надежным, в обиду нас не давал. Правда, особо серьезных ляпов ни мы с Валеркой, ни Раиса (благодаря Олегу Петровичу) не допускали. Мы были взрослые дяди и тети, все понимали и куда не надо не лезли.

– Олег Петрович, – монотонно продолжал Валерка.

– Исключено. Он вечно занят.

Наш ответственный секретарь Олег Петрович должность свою занимал с незапамятных времен и был профессионалом экстра-класса. Не существовало ни единого вопроса, как-то, ставить запятую или нет, и стоит ли вообще писать данный материал, на который он бы не ответил. Унизиться до такой нелепости, как оранжевая игрушка на притолоке, он точно не мог. У него просто не было времени. Олег Петрович вычитывал полосы: за себя и главного редактора, который ужинал с генералами. Иногда и после корректора, если в чем-то был не уверен.

К тому же Олег Петрович был человеком без юмора, потому что был обиженным. Евреями. В обычное рабочее время антисемитизм его почти не проявлялся, ну, разве что хмыкнет и вслух прочтет какую-нибудь подозрительную фамилию. Но стоило Олегу Петровичу затуманить разум хотя бы каплей алкоголя, как он тут же отлавливал кого-нибудь из нас или покорную Раису и рассказывал анекдоты про евреев. Несмешные, надо сказать.

Я всегда подозревал, что виною всему застарелый комплекс неполноценности, что однажды и подтвердилось, когда на одной из наших посиделок с трехлитровой банкой пива от Коли-гонимого, ответсек поведал о своем друге-еврее, который отбивал у, тогда еще молодого и не лысого, Олега девушек с неумолимостью смены времен года. Как лето сменяется осенью, а зима весной, так и очередная девушка, с которой юный Олег знакомил своего еврейского друга (зачем знакомил? Садо-мазо?), западала на Жеку. И через пару дней обрывала Олегу телефон, в поисках удачливого друга. Жека же картавил ему в трубку: «Ну, Олег, друг, ну, наври ей что-нибудь, у меня же сессия»! Кстати, успехи Жеки в науках тоже лили воду на мельницу Олегова комплекса. Несмотря на многочисленные романы, Жека вовремя все сдавал и получал повышенную стипендию.

При упоминании Раисы мы дружно хмыкнули. Если у нее и было чувство юмора, без которого всю эту шалость с жирафом не затеешь, она его удачно скрывала. К тому же Раиса тоже была занята под завязку – первенство по самому большому редакционному гонорару она никому уступать не собиралась. Кроме того, у нее было двое непутевых детей разного пола. И, когда Раиса не кропала бессмертные произведения, над коими желчно смеялся ответсек вкупе с нами, то была занята устройством их судеб. Как говорил Олег Петрович: «всю жизнь им во все дыры заглядывала, теперь пожинает». Жатва была обильная, так что ни времени, ни сил на светскую жизнь (типа развешивания жирафов в чужих кабинетах) у Раисы не было.

– Может Сашка? – С сомнением произнес я.

Александр был нашим верстальщиком. Как все представители дизайнерского племени, он был непризнанный гений, и потому общаться с ним было сложно. Но, чтобы гений снизошел до столь плоской шутки?

Как всякий верстальщик, он был хронически занят. На его мониторе постоянно висела картинка (на мой взгляд, одна и та же), а наш Александр, откинув породистую бритую голову, смотрел на нее в ожидании вдохновения. Не знаю, дожидался ли Александр капризницу-музу, но газета наша выходила, и верстка ее была не хуже, а может и получше, чем у других.

Сашка был, по его собственному выражению «весь электронный». Книги он читал, скачивая их с Интернета в свою электронную записную книжку. У него также имелась флэшка, на которую он скидывал весь объем нашей газеты, и в таком виде сдавал в типографию. Типографские его любили. Главный редактор объяснял на планерках, что, пока мы имеем такого верстальщика, мы можем не бояться сбоев в работе. Александр снисходительно наклонял бритую голову в ответ на похвалы.

Ну, и мог ли он спуститься со своих электронных высот, чтобы повесить в нашем кабинете игрушку, да еще менять на ней плакатики?

Оставалась наборщица Алина – длинная, плоская и томная. Но она тоже отпадала, потому что, как в нерабочее, так и в рабочее время искала себе жениха. И для такой чуши, как жирафы с плакатиками, у нее просто не было ни заинтересованности, ни времени. Ее телефонные переговоры с претендентами в мужья лишь иногда прерывались непосредственными служебными обязанностями – набором. Спасала газету лишь отличная скорость вечной невесты. Алене так не терпелось сесть за телефон, что она во мгновение ока расправлялась с набором полос.

Жених Алины должен был быть богатым. И по тону, коим она вела свой нескончаемый телефонный матримониальный марафон, можно было без труда определить материальное положение жениха. Однажды, все, кто был в тот момент в компьютерном, замерли и бросили работу, пораженные неправдоподобно, потрясающе томным и мягким ее голосом! Мы так и стояли, кого где застал шок, и внимательно слушали Алинино воркование, пока она не положила трубку и не каркнула нам: «Чего вылупились»!? Ее синие глаза затянул золотой туман, она с чувством выдохнула: «Миллионер! На выходные летает в Париж».

В редакции были еще несколько журналистов, работающих на гонораре, и корректор, приходившая в газетный день. Но они, как и любой в их положении, чувствовали себя у нас в редакции сиротами. И, если шутили подобным образом, то в других местах.

Была еще секретарша Зинаида, приемную покидающая чрезвычайно редко и к себе на кофе никого не приглашающая. О ней мы знали, что она любит выпить, закурить и попить кофе. И что этого кофе она никому не нальет.

Вопрос о чувстве юмора и надписях оставался открытым. Правда, если вспомнить, было… Давненько уже, но кто-то в редакции вешал плакатики. Правда, шутки его касались исключительно мест общего пользования, то бишь, редакционного туалета. Примерно с неделю на двери нашего туалета красовалась табличка, набранная на компе: «Вход в Интернет». Потом табличку все-таки сняла наша ленивая уборщица. Но название прижилось и теперь о естественных надобностях мы говорили: «Схожу в Интернет». Еще через некоторое время над унитазом возникла надпись: «Не льсти себе, подойди поближе», а еще через некоторое, над тем же унитазом: «Пять секунд, помёт нормальный»…

Мы, конечно, хихикали. Раиса пожимала плечиками: «При чем здесь Интернет»? И вопрос о том, кто этот остроумец, конечно возникал. Но, как возник, так и сник. Затевать по этому поводу журналистское расследование мы не собирались.

И вот, похоже, шутник добрался до нас. И это было бы смешно, если бы не эта коммуна в лесу, тамошние ночные разговоры о внезапных смертях и Валеркина болезнь. Не нужны нам были посторонние люди в нашем кабинете, мало ли какие документы могут здесь появиться в связи с «коммунарским делом». Да и шедевр нашего «крутька» под рабочим названием «Этапы большого пути» сидел в наших запароленных компьютерах. Но, кто ж всерьез думает, что для нормального профи распаролить – проблема? Наш Электроник-Александр справился бы с этим за пару секунд.

Мы еще посидели, вяло перебирая в уме приходящих журналистов, ничего не придумали и занялись работой. Мне нужно было расшифровывать интервью, Валерке – написать материал.

Терпеть не могу эту расшифровку. Крутишь туда-сюда пленку на диктофоне и пытаешься въехать в тему. Потому что, когда пишешь на диктофон, расслабляешься. Я предпочитаю блокнот, куда записываю не только то, о чем говорит респондент, но и собственные ощущения и заметки об окружающем пейзаже.

Но это интервью было серьезное, эмведешное, и приходилось быть дословным. Еще свежи были воспоминания о том, как меня дергали со всех сторон, когда я, давая отчет о пресс-конференции начальника УВД города, перепутал, кто именно из наших журналюг задавал вопрос. Вопрос этот был в стиле нашего коммуниста-журналиста Ивана Зайцева, а задал его, оказывается наш журналист-демократ, Сергей Агеев, редактор скандального желтого в крапинку еженедельника «Центр».

Иван звонил и материл меня за то, что я поставил его «на одну доску с желтым продажным Агеевым». Агеев же звонил и в свою очередь материл, и возмущался: «Что я настолько низко пал, что ты приписываешь мои вопросы этому дегенерату от сохи Зайцеву»? В общем, с тех пор милицию я пишу на диктофон, а потом «скрепя зубами», как однажды написала Раиса, расшифровываю.

Вообще же, за всю мою пятнадцатилетнюю журналистскую жизнь у меня были всего три ляпа. Один из них, этот злополучный отчет о конференции. Если честно, я в тот день был подшофе.

Первый же в моей жизни ляп был вот какой. В одном из материалов я написал примерно следующее: «А народ наш зол и завистлив. Пусть у меня дом сгорит, лишь бы на соседский сарай перекинулось»! Материал прошел, вызвал кой-какой резонанс. Но такого, ни я, ни мой редактор (я работал тогда в другой газете – пожиже нынешней), с которым отношения у меня не очень-то складывались, не ожидали.

Цвет лица этого дедка – иззелена-желтый, прозрачно намекал на жалкие остатки печени. Сперва он зашел к редактору, вскоре дверь моего кабинета открылась. И редактор, победительно улыбаясь, ввел этого старика с разлитием желчи. «Вот, – сказал редактор, – Виктор Иванович, разберитесь, пожалуйста».

Я напрягся. Улыбка шефа ничего хорошего не предвещала. Я не просто напрягся, но и сходу, чисто интуитивно, включил все свое обаяние.

Я не отключал его в течение двух с половиной часов, и мы с посетителем расстались лучшими друзьями. Приходил же старик, чтобы объявить, что собирается подавать на меня в суд от имени народа, который я назвал злым и завистливым. Времена были те, когда старики еще не думали, как не умереть с голоду, власть еще делала реверансы в их сторону. И процесс по делу ретивого журналиста мог стать громким и показательным.

Уж не знаю, чем его задело это место в моем материале, может, были какие-то воспоминания о соседском сарае? Как бы то ни было, ушел он от меня убежденным, что народ у нас да-таки, завистливый.

– Но, не весь народ! – поднимал он артритный палец, продвигаясь к двери.

– Ну, ясное дело, не весь, – соглашался я, ненавязчиво двигая его к выходу из кабинета.

Шеф на планерке казался разочарованным.

В уши мне гундосил милицейский чин: «кадровый состав моего отдела недоукомплектован», и мне нужно было повернуть эту лабуду по-человечески. Я не мог написать попросту: «У меня не хватает людей», потому что стиль респондента такой гениальной простоты не предполагал. Нет, мне надо было вывернуть фразу так, чтобы оставить милицейский лексикон, посему проще всего было написать: «Мой отдел укомплектован не полностью». Обычно я пишу как надо, но оставляю стиль интервьюируемого субъекта. И, когда я приношу интервью на подпись, на лицах респондентов читается самодовольство – вот я какой грамотный и умный!

Я потел над расшифровкой, Валерка быстро шуршал клавишами, иногда хмыкал. За что я ценил его – так это за чувство юмора. Продолжая ассоциативную цепочку, я перевел взгляд на игрушку на притолоке, и отогнал родившуюся мысль: «Да ну, зачем и главное, как»? Мы же вчера вместе… А что ему стоило встать пораньше? А потом вместе со мной подойти к двери. Он же обычно опаздывает, а сегодня…

Валерка закончил материал, пощелкал мышью, исправляя ошибки, кресло его сделало мягкий поворот. Он заглянул мне в глаза и произнес,

– Это ты, Жуков, больше некому, – он кивнул на жирафа.

У меня запылали уши, еле сдерживаясь, я произнес,

– Точно к такому же выводу пришел и я, ровно минуту тому назад! Кроме тебя, друг ты мой, единственный, некому!

– Ну, я же точно знаю, что не вешал, – глаза Валерки за стеклами очков округлились, он возмущенно засопел.

– А я…! – В общем, мы чуть не поссорились.






Глава 7




Первая маршрутка в нужную мне сторону отправлялась рано. В пять утра. Сидения в салоне холодные и влажноватые, а водитель хмурый, тоже сырой, с повисшими усами. У меня выдался относительно свободный день, и я решил провести его с пользой, не откладывая на выходные, съездить в коммуну.

Я уселся у окна, следом подтянулись еще четверо. Город просыпался. Шуршали метлами дворники, вздымая пыль в еще чистый воздух. Медленно проехала поливальная машина. Поливала она не очень качественно, потому что левый фонтанчик у нее был, видимо, забит. Машина двигалась нам навстречу, и с правой стороны струя красиво поднималась вверх и рассыпалась радугой. А слева фонтанчик был жидкий и оставлял на дороге жалкую мокрую полоску.

Подождали минут десять, никто больше не подошел, и мы поехали вшестером. Движение на утренних улицах было небольшое, вскоре город остался позади, и мы покатили по трассе.

Я не успел ни вздремнуть, ни соскучиться, как перед нами открылся поворот к лагерю коммунаров. Дальше нужно было идти пешком.

Подъем был крутой, солнце по-утреннему мягкое, воздух свежим, щебет каких-то птичек на проводах завершал идиллию. Птичек-ласточек, при ближайшем рассмотрении.

В сумке шуршали новые газеты. В них, на третьей странице был подвальчик (место внизу страницы) с моим материалом «Запах меда и травы». Такое поэтическое название придумал я для описания поездки в коммуну. В материале содержались восторги по поводу дела, которым занимается коммуна, и их образа жизни, и никоим образом не проскальзывало впечатление от моего ночного пробуждения, и тяжелое чувство от болезни Валерки.

У дома председателя на громадной цепи моталась псина-зверь. Пес не лаял, но беспокоился, цепь билась о крыльцо. Я вгляделся в зверя – у него была подпалена шкура на боку. Я вспомнил птицу. Как же так неосторожно… Я присмотрелся к цепи – пара звеньев на ней блестели новизной. Ясно, зверюга разорвала слабое звено и смылась в лес…

Я попытался подойти ближе, и басовый лай огласил окрестности. Но нигде ничего не стронулось, поселок был пуст, только возле домика столовой была какая-то жизнь. Из открытой двери выплеснулась вода, алмазами заиграв на солнце, и куры, безмятежно гулявшие по двору, понеслись в ту сторону, истошно кудахча и надеясь на поживу. Но дверь захлопнулась, и они разбрелись кто куда, поклевывая камешки.

Я побрел к столовой. Тишина стояла в поселке. Дома без заборов никем не охранялись. Кроме псины у домика председателя никаких животных в поселке не наблюдалось.

Вот ведь, какой я стал приметливый и глазастый. В прошлый свой приезд, охваченный предвкушением отдыха за городом, я и не заметил, что охраняется только председательский дом, там, где черные утюжки.

Я подошел к столовой, куры панически разбежались врассыпную и, видимо, на звук их кудахтанья из двери вышел человек с двумя мертвыми гусями в руках. Кровь стекала по перьям, но не впитывалась в них. «Как с гуся вода», – подумал я.

Когда-то белый халат мужика говорил о том, что он повар. Физиономия же у повара была зверская, что подчеркивали окровавленные гуси в руках.

Я улыбнулся, как можно обаятельней, и спросил,

– А председатель где?

Мужик махнул тяжеленным гусем в сторону леса и промолчал.

– А когда придет? – Не унимался я.

Повар положил одного из гусей на деревянный стол под навесом и два раза растопырил пятерню, вымазанную кровью, потом добавил еще два пальца. Из чего я сделал следующие выводы: председатель придет в двенадцать, а повар в коммуне – немой.

Но слышит.

Немой повар положил и второго гуся на стол и воззрился на меня вопросительно,

– Сейчас, – успокоительно закивал я, молния моей сумки немного заедала, но я справился, и вытащил новенькие газеты.

– Вот, – стараясь не торопиться, я развернул одну их газет на третьей странице. Председатель коммуны с добродушными морщинками у глаз ласково смотрел с фотографии.

– А я Виктор Жуков – ткнул я пальцем в подпись под материалом, – принес заметку про вашего мальчика.

Мужик ухмыльнулся, но краше от этого не стал. Рукой в крови и перьях, он показал на свой рот, потом на меня.

– А, кушать! – понял я нехитрую пантомиму, – очень даже, я не завтракал.

Мужик сполоснул руки кипятком, не поморщившись, из закипающего на плите чайника, вошел в дом и вынес миску гречневой каши и керамическое блюдце с порезанными луком и зеленью.

– Спасибо, конечно, – протянул я, подмигивая мужику на гусей.

Мужик криво ухмыльнулся, звякнул чайником, из которого на битую птицу полился кипяток, и начал гусей ощипывать. Перьев на столе становилось все больше, они летали вокруг, утоптанный земляной пол под столом стал бело-розовым. Я взял миску и отошел к перилам ограждения, отделяющего навес, под которым мы стояли, от двора. Минут через десять действо завершилось, перья отправились в почему-то мокрый мешок, и повар, блестя ножом, стал вынимать из гусей потроха. С противным чмоканьем.

– Для гостей, что ли? – догадался я.

Он кивнул.

Не в силах более наблюдать за кровавым выколупыванием внутренностей, я отвернулся. Челюсти мои работали, глаза же изучали окружающий ландшафт. По-прежнему, красивый, если не вдумываться в то, что я знаю про этот поселок.

Итак, у председателя были гости. Такие гости, которых не нужно обманывать местным вегетарианством. В общем, важные, которые непременно должны представлять для меня интерес.

Я за милую душу съел кашу с зеленью. Кухарка в мужском обличье, небрежно сполоснув окровавленные руки теперь уже в рукомойнике, скрылся в кухне. Появился стакан в подстаканнике, закопченный чайник, пар которого пах мятой и керамическая миска с медом. Моему смакованию меда с мятным чаем не смогло помешать даже продолжение кровавой разделки гусей. В желудке ощущалось приятное тепло, лоб взмок. Будто читая мои мысли, повар, глядя на меня, подложил руки под голову и прикрыл глаза, приглашая отдохнуть. Это было бы здорово, но я ведь не за этим приехал. К тому же утро было в разгаре, а я человек утренний.

Отрицательно покачав головой, я изобразил человечка из указательного и среднего пальца. Человечек пошагал по старой клеенке, а я махнул головой в сторону леса, справа от дома. Внимательно на меня посмотрев, мужик махнул головой налево. Спорить я не стал.

Может, кивок случайный, а может, не нужно, чтоб я ходил в лес справа. Туда я и направлюсь.

Сумка с газетами плотно легла на плечо, – Спасибо нашим поварам! – как в старые пионерские времена громко проскандировал я.

Мужик опять криво ухмыльнулся, куски гуся плотно улеглись в казан. Честно говоря, если бы гости видели, в каких антисанитарных условиях происходила разделка птицы, аппетит бы у них пропал. Впрочем, смотря, что за гости, и сколько приняли на грудь.





Конец ознакомительного фрагмента. Получить полную версию книги.


Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=68494285) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.



Скучная жизнь журналиста Виктора Жукова резко заканчивается, стоит ему посетить благостный лес и дружную коммуну, якобы, собирающую лекарственные травы. Эта поездка трагически закончилась для многих, кто решил построить свое благополучие на несчастьях жителей города, где живет Жуков. Но пока - несчастья одно за другим валятся на журналиста Жукова, разворошившего осиное гнездо экспериментаторов над людьми. Это первый том цикла "Редакция". Сплетение фантастики и вполне реальных нравственных проблем.

Как скачать книгу - "Опасная привычка заглядывать в окна" в fb2, ePub, txt и других форматах?

  1. Нажмите на кнопку "полная версия" справа от обложки книги на версии сайта для ПК или под обложкой на мобюильной версии сайта
    Полная версия книги
  2. Купите книгу на литресе по кнопке со скриншота
    Пример кнопки для покупки книги
    Если книга "Опасная привычка заглядывать в окна" доступна в бесплатно то будет вот такая кнопка
    Пример кнопки, если книга бесплатная
  3. Выполните вход в личный кабинет на сайте ЛитРес с вашим логином и паролем.
  4. В правом верхнем углу сайта нажмите «Мои книги» и перейдите в подраздел «Мои».
  5. Нажмите на обложку книги -"Опасная привычка заглядывать в окна", чтобы скачать книгу для телефона или на ПК.
    Аудиокнига - «Опасная привычка заглядывать в окна»
  6. В разделе «Скачать в виде файла» нажмите на нужный вам формат файла:

    Для чтения на телефоне подойдут следующие форматы (при клике на формат вы можете сразу скачать бесплатно фрагмент книги "Опасная привычка заглядывать в окна" для ознакомления):

    • FB2 - Для телефонов, планшетов на Android, электронных книг (кроме Kindle) и других программ
    • EPUB - подходит для устройств на ios (iPhone, iPad, Mac) и большинства приложений для чтения

    Для чтения на компьютере подходят форматы:

    • TXT - можно открыть на любом компьютере в текстовом редакторе
    • RTF - также можно открыть на любом ПК
    • A4 PDF - открывается в программе Adobe Reader

    Другие форматы:

    • MOBI - подходит для электронных книг Kindle и Android-приложений
    • IOS.EPUB - идеально подойдет для iPhone и iPad
    • A6 PDF - оптимизирован и подойдет для смартфонов
    • FB3 - более развитый формат FB2

  7. Сохраните файл на свой компьютер или телефоне.

Книги автора

4 стр.Правообладатель:АвторОглавлениеКнига нарушает законодательство?Пожаловаться на книгуЖанр: современные любовные романы, юмористическая проза
16+

Рекомендуем

Последние отзывы
Оставьте отзыв к любой книге и его увидят десятки тысяч людей!
  • константин:
    12.08.2022
  • Добавить комментарий

    Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *